Глава 3
10 сентября 1810 года
Ярославль
Голова ещё кружилась, ноги заплетались, а я все-таки решительно вышел из избы, которая была для меня временным жилищем и состояла на балансе Демидовского лицея.
Я шёл к проректору, который даже не подумал о том, как должен вести себя человек чести, ранее дававший обещание. Как только он узнал, что именно привело меня в Ярославль, тут же решил погнать в шею. Так что мои пьянки… Того меня, прошлого — это результат байкота, отказа в работе.
Беспредел! Так дела не делаются.
Сам Демидовский лицей находился в так называемом Екатерининском доме, расположенном в том самом медвежьем углу, на небольшом выступе, где, вроде бы, и был основан когда-то город Ярославль. Историческое место.
Тут же должен был быть детинец, центр средневекового города. И, судя по всему, часть культурного слоя богатой археологии разрушен постройками. Когда такое вижу… Сердце кровью обливается. Сколько своей истории мы, наши предки похоронили?
Екатерининский дом — очень серьёзное строение, наверное, лучшее и монументальное в городе: четырёхэтажный длинный дом резко контрастировал и с другими кирпичными сооружениями, и особенно со множеством деревянных построек вокруг.
Мне выделили ветхий деревянный дом, в котором явно жил не только я. Но тут таких хватало. Может для персонала? Нужны же люди, обслуживающие и Демидовский лицей и гимназию.
И всё же мой предшественник был человеком непробивным, хлюпиком: другие преподаватели либо имели дома куда как получше, либо же жили при пансионе в отдельном крыле Демидовского лицея. Там и обстановка покрепче, крыша не свалится на голову, и даже перина имеется, а не на вялой соломе спят. Столоваться, опять же, можно с нормальной едой.
Подошел к крыльцу, оглянулся. Вот река, Волга! Красота! С другой стороны открывался вид на город. Так себе… Ничего особо красивого, кроме как просыпался исторический интерес.
Было тихо, из приоткрытых окон, на грани слышимости, доносился менторский голос одного из учителей. Ну явно учителя, который рассказывал о тангенсах и катангенсах.
А в остальном, ну может еще дворник в белом фартуке и с кудрявой рыжеватой бородой, нарушал тишину шарканьем своей метлы. Чуть тише, как-то интимно, шелестела листва нескольких дубов, росших почти на самом склоне, как только не падают.
И воздух… Чистый, без гари, выхлопных газов.
Не долго я наслаждался видами и экологией. Решительно дернул огромную и тяжелую дверь лицея на себя и направился к кабинету директора. Ноги сами несли к нужному месту.
Герасим Фёдорович Покровский, ныне исполняющий обязанности проректора лицея, был для меня занят. Тот же прилизанный парнишка бегом обогнал меня на полпути и уже сидел в приёмной у проректора.
— le directeur de l'état n'accepte pas, encore moins vous [фр. господин директор не принимает, уж тем более вас], — сообщили мне.
Понял ли я? Да, удивительно, но да! Хотя в своей прошлой жизни я владел хорошо немецким языком и сносно английским. А, еще немного итальянским, уж очень любил я итальянское кино. Ну и что? Понял и ладно. Но…
— Извольте изъясняться на русском языке, а не на языке врага. Или же вы против России? — сказал я, смущая «предателя».
Вот только надеюсь, что он предал только меня, а не Россию. Хотя… Вот Сталина на них нет. Не представляю, чтобы пусть бы и в 1940 году в Москве было модным говорить на немецком языке.
— И нисколько я не против России. Все вы норовите подставить меня… А господин Покровский не принимает нынче, — деловитым тоном сказал мне предатель.
Все же именно — трусливый предатель, который с превеликим удовольствием пил вино за мой счёт, за те деньги, которые я одалживал, чтобы поддерживать реноме самодостаточного преподавателя. Во всём мне поддакивал, во всём соглашался. А я, такой наивный, клял на чём свет стоит своих обидчиков.
Да и сам Покровский… Он же говорил мне, что не любит этого высшего света, который пожирает любого, кого… Да на кого глаз упадет. Они даже доедают, казалось, всесильного Сперанского. Но… Как последовала команда «фас», то и Покровский подчинился.
— Для меня теперь же освободится! — решительно сказал я.
Парнишка попытался схватить меня за рукав, но я его так одёрнул, что явственный страх проступил в глазах у Василия Петровича.
— Сядь, трусливое трепло! — зло сказал я.
Трепло село на стул и захлопало ресницами. Я же достал платок и протёр глаза. Нет, всё-таки был конъюнктивит, и глаза слипались не только от того, что хотелось спать и всё ещё не сошёл хмель.
Дубовую дверь я открывал, конечно, не с ноги. Хотя хотелось. Но зачем же начинать разговор со столь явной грубости?
— j'ai dit que je n'acceptais personne [фр. Я же сказал, что никого не принимаю], — услышал я еще до того, как успел что-то сказать.
— Герасим Фёдорович, si nous sommes des gens russes, peut-être que nous parlerons en russe? [фр. Если мы русские люди, то может будем говорить по-русски?] — сказал я и механически, кивнул.
Чудны дела твои… Сказал на французском. Забавно, если бы только было настроение для забав.
— По-русски? Вы не перестаете фраппировать. Но я не позволял вам говорить со мной без чинов, — откладывая очки в сторону, аккуратно ставя в стеклянный инкрустированный стакан гусиное перо, сказал исполняющий обязанности проректора.
Как же здесь все по полочкам, на своих местах. Словно бы человек не работает, а приходит и наслаждается все свое рабочее время тем, что чернильница стоит ровно там, где и нужно. Педант…
— Будь по-вашему. И вам следует обращаться ко мне тогда по чину. Но извольте объясниться, почему вы, взяв меня на службу, отказываете в оной нынче? — говорил я твёрдо, уверенно, прожигая взглядом своего собеседника. — Я что, щенок, которого выкинуть можно? Со мной так нельзя.
Я уже знал, что это не моя манера поведения — того меня, что был в этом теле ещё ночью. Но вести себя другим образом не видел смысла и не имел желания.
— Вы сами разве же не понимаете, почему я отправляю вас в отставку? — поиграв желваками из явного недовольства, сказал Покровский.
— Что не устраивало вас в моих профессиональных качествах? — задал я вопрос.
— Вы должны понимать, почему я это делаю, — с нажимом сказал исполняющий обязанности проректора.
— Извольте объясниться! — настаивал я на своём.
Ко мне пришло понимание, что кроме того, чтобы работать преподавателем, тут нужно определиться в жизни, а это крайне и крайне сложно. И, может быть, я проснусь уже следующим утром где-нибудь в больничной