Километры ползли. Три. Четыре. Пять. Спидометр показывал двадцать, иногда пятнадцать, на особо разбитых участках десять. Я считал в уме: пять километров за пятнадцать минут, ещё столько же осталось, итого ещё пятнадцать минут. Мотор выдержит. Должен выдержать.
Восьмой километр.
В свете единственной фары что-то блеснуло впереди. Я прищурился, пытаясь разобрать. Что-то поперёк дороги. Большое, горизонтальное, перегораживающее просеку от края до края.
Дерево?
Я начал тормозить, и в этот момент увидел что-то блестящее
Это не природа. Это люди.
Мысль не успела оформиться до конца.
Вспышка.
Слева и справа от дороги одновременно ударили прожектора. Мощные, направленные, бьющие через кусты и стволы деревьев прямо в лобовое, которого не было, прямо мне в глаза. Белый свет заполнил кабину, выжигая всё, ослепляя мгновенно и полностью. Я зажмурился, но было поздно, на сетчатке уже горели зелёные пятна.
Левая нога ударила по тормозу. Чистый армейский рефлекс, который сработал раньше любой мысли. Колёса заблокировались, машину понесло юзом по грязи, кузов повело вправо, и я почувствовал, как задние колёса теряют сцепление и пикап начинает разворачиваться боком.
Очередь.
Короткая, на три-четыре патрона. Звук сухой, резкий, отчётливый, калибр мелкий, автоматный, пятёрка или семёрка. Пули ударили в капот, и я услышал частый металлический стук, как будто кто-то быстро простучал по жестянке костяшками пальцев. Искры брызнули в темноте, высвечивая дырки в капоте.
Вторая очередь. Длиннее. Пули прошли по остаткам лобового стекла, и то, что ещё держалось в рамке, рассыпалось в мелкую крошку. Стеклянная пыль осыпалась в кабину, забила глаза, забилась в рот, захрустела на зубах.
Шнурок взвизгнул, высоким пронзительным криком, от которого заложило уши. И тут же слетел вниз, под сиденье. Это он молодец. Сразу в укрытие.
Я пригнулся, вжавшись в руль, левой рукой накрывая Шнурка и прижимая его к сиденью. Осколки стекла сыпались на спину, на шею, на руку. Пули свистели над головой, вгрызаясь в заднюю стенку кабины, и каждый удар ощущался через металл как короткий тупой толчок.
Пароль здесь не спрашивают я так понимаю.
Глава 10
Тишина наступила так же внезапно, как и стрельба. Будто кто-то повернул рубильник, вырубив звук.
Последняя гильза звякнула о что-то твёрдое далеко слева, и всё замерло. Только мотор постукивал, остывая, да из-под капота с тихим шипением выходил пар из пробитого радиатора. Снова пробитого. Второй раз за день. Кто-то явно не хотел, чтобы эта машина куда-то доехала.
Я лежал, вжавшись лицом в рулевую колонку, и дышал ртом. Мелкое стеклянное крошево хрустело между зубами, забивало ноздри, кололо кожу шеи. Шнурок дрожал у меня под рукой, прижатый к полу, маленькое горячее тело вибрировало с частотой отбойного молотка.
Прожектора не гасли. Белый свет заливал кабину, превращая её в операционную, в которой пациентом был я.
И тут услышал мегафон. Голос ударил по ушам, металлический, искажённый дешёвой электроникой до нечеловеческого тембра:
— Водитель! Заглушить мотор! Ключи на панель! Руки за голову! Выходить медленно!
Я бы с удовольствием.
Мотор, правда, заглушил себя сам, примерно в тот момент, когда пуля прошла через капот и разнесла что-то важное. Ключи торчали в замке зажигания, потому что я их оттуда не вынимал. А вот с руками за голову возникала техническая сложность.
Я осторожно приподнялся.
Тёмные пятна плавали перед глазами, размывая контуры, но сквозь них я различил контуры шлагбаума, бетонные блоки, накрытые маскировочной сетью, и силуэты за мешками с песком. КПП. Полноценный, оборудованный, с сектором обстрела и прожекторными вышками.
Не бандитский блокпост. Военная работа.
Восток-4. Я доехал. Вернее, почти доехал.
— Рука повреждена! — крикнул я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Правая примотана к корпусу, не работает! Выхожу с одной поднятой!
Пауза. Мегафон щёлкнул:
— Выходить! Медленно!
Я наклонился к Шнурку. Он лежал под сиденьем, свернувшись в тугой дрожащий клубок, глаза блестели в свете прожекторов двумя жёлтыми монетами.
— Беги, дурак, — прошептал я. — Через правую дверь, в кусты, и не оглядывайся. Ну!
Шнурок не двинулся. Только прижался сильнее к полу и заскулил, тонко, по-щенячьи. Что ж. Значит, идём вместе.
Я толкнул левую дверь плечом. Петли заскрипели, дверь отошла нехотя, провисла на одном шарнире. Кабина пикапа сидела высоко, и я не столько вышел, сколько вывалился наружу, цепляясь левой рукой за дверной проём и пытаясь хоть как-то контролировать падение.
Не получилось. Ноги ударились о подножку, соскользнули, и я приземлился на колени в жидкую, холодную, воняющую соляркой грязь.
Левая рука поднялась вверх, раскрытой ладонью к свету. Вот он я. Безоружный, однорукий, в грязи по пояс. Картинка для вербовочного плаката.
Они подошли быстро. Двое. Тяжёлые ботинки чавкали по раскисшей земле, луч нашлемного фонаря ударил мне в лицо. Я зажмурился, но успел увидеть главное. Армейская экипировка, усиленные нагрудные пластины, короткоствольные автоматы на трёхточечных ремнях. Не экзоскелеты, но близко. Серьёзные ребята.
Удар пришёлся под колено. Левое. Жёсткий, точный, поставленный. Нога подломилась, и я ткнулся лицом в грязь. Рот, нос, глаза залило мгновенно. Колено вдавилось мне между лопаток, тяжёлое, в полцентнера снаряжения, и прижало к земле так, что из лёгких выдавило весь воздух. Левую руку перехватили, завернули за спину, запястье выкрутили до хруста. Наручник защёлкнулся на кости, холодный, знакомый.
Профессионально. Быстро, грамотно, без лишних слов. Я оценил как специалист.
— Кучер, ты в порядке? — голос Евы звучал глухо, будто из-под воды.
— Ну, если не считать того, что я лежу мордой в грязи, с вывернутой рукой и коленом на позвоночнике, то в полном, — мысленно отозвался я.
В кабине зашипело. Громко, с яростью, с тем самым дребезжащим обертоном, от которого у людей срабатывает древний инстинкт убраться подальше. Шнурок.
— Там тварь! Контакт! — увидел его один из бойцов.
Колено на моей спине дёрнулось, давление ослабло на секунду. Я услышал, как щёлкнул предохранитель. Потом второй.
Неопасных динозавров уничтожать было нельзя. Но поди докажи, что он на тебя не кинулся. Тут все свои — они подтвердят.
Так что пришлось импровизировать.
— Не стрелять! — заорал я в грязь, отплёвываясь от земли. — Это образец! Живой образец для лаборатории! Он денег стоит!
Тишина. Короткая, в три удара сердца.
— Какой ещё образец? — спросил тот, что держал ногу на моей спине.
— Троодон. Детёныш. Ручной. Стоит, как ваша годовая зарплата, если сдать яйцеголовым целым, — объяснил я.
Магическое слово «стоит» подействовало лучше любого приказа. Стволы не опустились, но пальцы отошли со спусковых крючков.
На Терра-Прайм все знали арифметику. Штраф за уничтожение научного образца мог обнулить контрактный