Она приподнимает его голову со своих колен, ее голубые глаза блестят от непродитых слез из-за страданий мужа.
— Если ты это сделаешь, что подумают о тебе наши дети? Они не поймут. Они возненавидят тебя за это. Ты сможешь жить с ненавистью девочек? Кольта? Потому что я — нет.
— Кольт и так уже ненавидит меня, — фыркает он.
— В этом мы схожи, мой милый муж. Но мы тоже ответственны за это. Ты же знаешь, все могло бы быть иначе, если бы ты просто позволил мне…
Он качает головой.
— Ты обещала мне, что не будешь.
— Обещала, — вздыхает она. — А ты обещал мне, что не будешь против, если Скарлетт и Линкольн будут держаться на расстоянии. Я сдержала все свои обещания, а теперь ты просишь у меня разрешения нарушить свое, — глубокая меланхолия в ее голосе так же загадочна, как и произносимые ею слова.
Он кладет голову обратно ей на колени, и пальцы матери снова с любовью перебирают его волосы.
— Она выходит замуж. И Прайс будет вести ее к алтарю вместо меня. Это должен быть я, Коллин. Я ее отец. Не он.
— А когда Линкольн тоже решит жениться? Ты тоже потребуешь быть рядом с ним?
— Это мое право. Он тоже мой сын.
Мое сердце колотится так громко от их совместного признания, что я боюсь пропустить хоть слово. Затаив дыхание, я прижимаюсь ближе к двери, отчетливо чувствуя, как дрожит все мое тело.
— Ты сможешь исполнить свои отцовские обязанности с нашими девочками, — пытается утешить его мать. — И если Кольт однажды решит жениться, я уверена, он отбросит старые обиды и захочет, чтобы мы тоже разделили его счастье. Судя по тому, что я недавно видела, это может случиться раньше, чем мы оба ожидали.
— Я тоже это видел, — криво улыбается он ей. — Она ему подходит. Мы всегда знали, что та, кто возьмется за нашего мальчика, должна быть сильной женщиной, с характером и страстью. Думаю, профессор поможет ему реализовать потенциал, а не растранжирить его.
— Согласна, хотя…
— Тебе не нужно об этом говорить. Я знаю. Я буду настороже.
— Спасибо, — нежно говорит она, наклоняясь, чтобы поцеловать его в макушку. Я смотрю, как мать ласкает щетину на лице отца, а затем мягко приподнимает его подбородок кончиком пальца. Они смотрят друг другу в глаза, ведя безмолвный разговор, понятный только им двоим.
— А что насчет Скарлетт, мой дорогой муж? Ты будешь довольствоваться ролью премного отца, которую ты так искусно играл все эти годы, или раскроешь правду — правду, которая причинит больше боли, чем исцеления?
Он пытается отвести взгляд, но она возвращает его лицо к себе.
— До самой смерти. Разве не в этом мы поклялись друг другу? Что наши секреты будут жить и умрут вместе с нами? Если мы сделаем исключение и раскроем хотя бы один из них, что последует за этим? Ты хочешь раскрыть всем, чего мы смогли достичь за все эти годы? Так ли сильно твое желание рассказать Скарлетт или Линкольну правду о том, кем они действительно являются для тебя, что ты готов рискнуть тем, за что мы проливали кровь? Шли на жертвы?
Я знаю, что он подчинился ее воле, как только тот расправляет плечи и на его лице появляется выражение глубокой решимости.
— До самой смерти
— До самой смерти.
* * *
Я называю шиферу адрес Эммы и затем торопливо усаживаю ее в лимузин.
— Кольт, что случилось? Поговори со мной, — умоляет она уже в десятый раз с тех пор, как я разбудил ее. Ее волосы в беспорядке, золотистые глаза еще затуманены сном, туфли в руках, но сейчас я могу думать только о том, чтобы отправить ее как можно дальше от моего родного дома.
— Я все расскажу, Эм. Но не сейчас. Сначала мне нужно кое-что сделать. Но я обещаю, что вернусь домой как можно скорее и все тебе объясню.
— Мне нравится, что ты называешь мою маленькую квартирку домом, — она мило краснеет, растворяясь в кожаном сиденье и с любовью глядя на меня.
— Дело не в квартире, Эм. Мы могли бы жить под мостом, и я все равно считал бы это домом. Где бы я не был, ты — для меня и есть дом.
Я наклоняюсь и прижимаюсь губами к ее, углубляя поцелуй ровно настолько, чтобы почувствовать, как ее доброта омывает мою проблемную душу. С большим сожалением я прекращаю наш поцелуй раньше, чем хотелось бы, закрываю дверь и стучу по крыше машины, приказывая водителю доставить мою любовь домой. Я смотрю, как лимузин отъезжает, и жалею, что не еду в нем, а остаюсь обремененным тем, что мне предстоит сделать.
Но, как и Общество, я сыт по горло ложью и скрытой правдой.
Пора вывести все на свет.
Я сажусь в свой «Бугатти» и еду к Линкольну. Едва рассвело, и после вчерашнего веселья я уверен, что он никак не ожидает такого раннего визита, не говоря уже о бомбе, которую я собираюсь на него скинуть. Я стучу в его дверь и с облегчением вздыхаю, когда он открывает ее всего через несколько секунд. На нем спортивные штаны и ничего больше. Должно быть, он тренировался, прежде чем услышал мой стук. Его грудь и предплечья украшают тату, сделанные в юности в знак бунтарства, и одинокая цветущая роза в память о его матери, которую он набил прошлым летом.
Черт. Это убьет его.
— Одевайся. Мы идем прогуляться.
Он хмурит брови в замешательстве, но делает, как я велю, натягивая ближайшую толстовку. Мы молча идем к дубовому лесу, и я вспоминаю, как эти же деревья были свидетелями всех наших прошлых невзгод. Они также были соучастниками в хранении нашего секрета. Мы идем, пока не добираемся до сарая, к которому приходили в ту роковую ночь, чтобы похоронить наш самый ужасный секрет, и от меня не ускользает ирония: он снова будет местом, где я приложу руку к тому, чтобы навсегда изменить жизнь Линкольна.
— Что случилось, брат?
Моя грудь сжимается от его выбора слова.
Брат.
Вот кем он всегда был для меня.
Братом, на которого я мог равняться. Братом, который защищал меня изо всех сил, когда все остальные лишь осуждали. Братом, который любил меня за то, кто я есть, а не за то, кем меня хотели видеть.
— Кольт?
— Эмма ошиблась, думая, что за Обществом стоит наша семья.
— Да? Вчера ты