Матери лишь силой удаётся увести меня.
– Завтра ты увидишь их представление, Уилл.
В знак уважения к главе города «Слуги графа Лестера» сыграют свою пьесу специально для него. Выступят они в ратуше, куда отец берёт меня с собой. Мне пять лет, и настоящий спектакль я увижу впервые в жизни.
Когда мы с ним входим, все почтительно приветствуют нас. Отец, как член городского совета, носит алую мантию, отороченную мехом, и кольцо с агатом. Ему оставили лучшее место – прямо перед подмостками, которые актёры соорудили для представления. Отец садится, а я становлюсь между его колен лицом к сцене и стараюсь даже не шевелиться.
Трубят трубы, бьют барабаны, действо начинается – и весь мир вокруг исчезает. Меня подхватывает вихрь фантазии: пираты, кораблекрушения, таинственные острова и пещеры. И слова. Слова взлетают на крыльях чаек, разбиваются о берег, как волны прибоя, звенят и скрещиваются, словно клинки дуэлянтов на сцене.
А в конце представления все мертвецы вскакивают и начинают отплясывать джигу. Я вырываюсь из рук отца, бегу к ним и пристраиваюсь рядом с Тарлтоном и его колокольчиками. Как здорово прыгать по сцене, как здорово, что здесь может произойти всё, что угодно, и даже мертвецы могут пуститься в пляс!
Дома я довожу до изнеможения родителей, снова и снова играя перед ними пьесу. Подражая актёрам, в конце я воскресаю – все так и ахают от удивления – и давай танцевать!
И ещё одно событие навсегда останется в моей памяти. В одиннадцать лет я впервые вижу королеву Елизавету. В середине лета она объезжает свои владения, позволяя подданным лицезреть её воочию, и останавливается в замке Кенилуэрт, который она пожаловала графу Лестеру, в тридцати километрах от Стратфорда.
Елизавета – изумительная актриса. Я понимаю это сразу, едва увидев, как обставлено её появление. Подобно богине, королева увешана драгоценностями. Стражники, подобранные один к одному, несут её в портшезе (кресле на носилках), а следом за ними шествуют придворные в шёлковых одеяниях.
Она удостаивает своим присутствием спектакли, которые подготовил для неё граф. Но на самом деле главное зрелище здесь – сама королева. Она хочет видеть обращённые на неё взгляды и читать в них восхищение. Да и как не восторгаться грозной и непредсказуемой повелительницей, которая решает людские судьбы одним мановением руки, усеянной драгоценными камнями?
Я отрываю взгляд от Елизаветы только в тот миг, когда из глубины озера, раскинувшегося рядом с замком, выныривает огромный механический дельфин. В его чреве играет духовой оркестр, а на спине Арион, легендарный греческий музыкант, выводит сладкую песнь, от которой сжимается сердце. Он поёт для королевы, словно она неприручённый зверь, которого нужно усмирить.
Наконец, мальчик, одетый Купидоном, выпускает стрелу. Кажется, что он целится в королеву, но она, как настоящая богиня, отводит от себя опасность – стрела пронзает фиалку на лужайке. И вдруг мне приходит в голову мысль: а что, если этот цветок теперь может внушать любовь? Нужно только дождаться, пока человек уснёт, и выдавить несколько капель фиалкового сока ему в глаза, и тогда, проснувшись, он без ума влюбится в первое же живое существо, которое увидит.
Я запомню эту мысль, сделаю зарубку в памяти – пригодится для комедии, которую я когда-нибудь напишу. Я уже знаю, чем буду заниматься: придумывать истории.
Уилл-поэт – вот кем я стану!
Глава 2. Уилл-перчаточник
В мастерской, устроенной в нашем доме на Хенли-стрит, я выкраиваю перчатки и треугольные вставки для подмышек. А потом разношу соседям их заказы. Когда мне протягивают полпенни чаевых, я благодарю скупой улыбкой.
Я знаю, как отличить добротную кожу козлёнка, телёнка или оленёнка – она белая и нежная, и такие перчатки подходят для женских ручек. Кожа собак дешевле и годится только для деревенщины.
Вот чем я вынужден заниматься в шестнадцать лет. У меня уже пробивается щетина, школьная наука осталась позади, но денег, чтобы поступить в Оксфорд и выучиться в университете, нам взять негде. А ведь именно образование отличает джентльмена от крестьянина.
Отец потерял накопленное состояние и лишился всех должностей. У нас уже не будет герба. И мне никогда не стать дворянином.
Один из моих бывших школьных учителей, узнав, что на досуге я пишу стихи, попросил:
– А ты не сочинишь пару строк, чтобы отнести их потом моей возлюбленной вместе вот с этими перчатками?
– Почему бы и нет? – ответил я.
На куске пергамента я вывожу слова: «Подарок лучший – то, в чём есть потребность». А потом увлекаюсь и приписываю: «О, если бы я был твоей перчаткой, чтобы коснуться мне твоей щеки!» И подписываюсь фамилией учителя.
Передавая девушке свёрток, я отдельно указываю ей на записку. И пока она читает, заливаюсь краской от смущения. Камзол на мне новёхонький, а вот штаны с буфами ношеные, хотя и выглядят прилично.
Она даёт мне пенни на чай.
На обратном пути меня распирает от радости: стихи ей понравились!
Если я стану поэтом, то помогу отцу вернуть утраченное положение в обществе. Поэта все уважают. Да, я человек амбициозный. Без амбиций далеко не уедешь.
Но молодость берёт своё. Я болтаю без умолку, бросаю вокруг томные взоры и влюбляюсь едва ли не каждый день. Есть одна прекрасная девушка с золотыми волосами, которой я хочу преподнести пару изящных лайковых перчаток, сопроводив их стихами: «Луна-завистница больна от огорченья, что ты её прекраснее. Ты – солнце».
Девушку зовут Энн Хатауэй, и на празднике середины лета мы танцуем с ней вокруг майского шеста. Потом сооружаем шалаш из веток, украшаем его цветами и остаемся в нём на ночь. Наша любовь – навсегда.
И вот в восемнадцать лет я женюсь и становлюсь отцом крошки Сюзанны. В суете между кормлениями и утешением плачущей дочери времени на поэзию почти не остаётся. Потом рождаются близнецы Хемнет и Джудит. «Прощайте, мечты о славе!» – думаю я.
Однако в нашем доме на Хенли-стрит всегда можно улучить минутку для лицедейства. Может быть, близкие мне льстят, но они