Одеваюсь я очень тщательно: костюмы у меня хоть и не новые, но затейливые. Да и бархатные вещи тоже есть. Обращаясь к своей тени, я учусь произносить возвышенные речи и оттачиваю галантные движения. Я уже умею отвешивать поклоны, достойные самой королевы.
И не устану благодарить природу, одарившую меня гибким телом и быстрым умом. Этот быстрый ум, как и раньше, заставляет меня охотиться за словами, а они кружатся, пляшут и норовят ускользнуть. Но однажды именно слова решат мою судьбу.
В Стратфорд приезжает театральная труппа «Слуги королевы Елизаветы». Нас больше не приглашают на спектакли, отец занимает слишком низкое положение. Но когда актёры показывают «Семь смертных грехов» в трактире «Лебедь», я прихожу посмотреть. Представление дают во дворе, на сооружённых наскоро подмостках. Стоя в толпе среди крестьян и ремесленников, я слышу, как они щёлкают зубами орехи, как отпускают сальные шуточки, когда парень, играющий девушку, валится на спину, задрав ноги.
Завтра наступает середина лета. Ещё одно лето в Стратфорде. Сколько их уже было?..
Если бы я стал актёром и играл в театре, я оправдал бы надежды, которые возлагали на меня отец и мать.
Между тем гастролёры загружают в повозку реквизит: костюмы, трон, голову льва, зеркало в позолоченной раме. Краем уха ловлю их разговор. В труппе не хватает актёра: некем заменить Уильяма Нелла, которого коллега отправил на тот свет в драке в деревне Тейм.
В голове проносится мысль: «Это мой шанс!»
В стороне от суеты прохлаждается шут Дик Тарлтон – отдыхает, напрыгавшись на сцене. Я бросаюсь к нему.
– Вы можете выслушать меня?
Тарлтон поднимает глаза – у него грустный взгляд паяца.
– Возьмите меня в театр! – набравшись смелости, прошу я.
– Гм-м, а ты не староват, чтобы учиться актёрскому ремеслу?
Он прав, мне уже двадцать три года. У меня есть жена и трое маленьких детей. Обычно актёры приходят в театр ещё юношами и начинают с женских ролей.
– Я быстро учусь.
– М-м-м, а записать роль сумеешь?
– О да! Я и стихи пишу… Хотите, почитаю? У меня есть с собой стихотворение про Венеру и Адониса, пока только начало. Но, по-моему, выходит неплохо.
Он качает головой – нет, поэзия его не интересует.
– Умеешь быстро переписывать?
– Моё перо бежит по бумаге быстрее мысли!
– А шпагой владеешь?
Я вспоминаю поварёшку.
– Лучше всех! – уверяю я и делаю вид, что протыкаю шпагой воздух.
Он заливается звонким смехом, и его колокольчики тут же оживают.
– М-м-м, а ты мне нравишься, голубчик! Ну-ка, продекламируй что-нибудь.
Я с выражением читаю стихи собственного сочинения: «Свет – разве свет, коль Сильвии не вижу? И радость – радость ли, коль Сильвии здесь нет?»
Кажется, я переборщил с эмоциями… Но колокольчики снова отвечают весёлым перезвоном.
– Так и быть, возьму тебя на испытательный срок!
– А вы куда едете, в Лондон? – спрашиваю я. Только бы он не заметил, в какой восторг я прихожу от одного упоминания столицы!
– Да, но не сразу. Сначала наберёшься опыта в провинции. Это же не проблема?
– Конечно, нет! – я готов продать душу дьяволу, только чтобы играть на сцене.
– Тогда поторопись, мы отправляемся через час!
Я лечу домой и собираю в узелок свои скудные пожитки. Кое-какие вещи приходится попросить у отца.
– Актёр!.. Как же так? – сокрушается мать. – Разве это уважаемая профессия?
– Театр всегда будет нужен людям, – заверяю я, нежно обнимая и утешая её. Как же я люблю маму!
Жене я объясняю, что не могу упустить такой шанс. В Стратфорде у меня нет будущего. Я обещаю Энн высылать заработанные деньги, обещаю, что куплю нам хороший дом и ей больше не придётся жить под одной крышей с моими родителями и братьями.
Мы прощаемся и не можем сдержать слёз. Уходя, я оглядываюсь – но только один раз. Честолюбие подгоняет мои молодые мускулистые ноги вперёд – туда, где меня ждёт Лондон.
Прощай, Уилл-перчаточник.
Глава 3. Уилл-добряк
И вот я набираюсь опыта в провинции.
Я ни на шаг не отхожу от Дика Тарлтона – мне так многому нужно у него научиться! В театре я чувствую себя ребёнком, а он уже столько лет на сцене. К тому же у него врождённый талант смешить: не успевает он состроить гримасу, как зрители хватаются за животы от хохота.
Он учит меня, как танцевать, даже когда сил уже не осталось, как быстро менять костюмы, ловко изображать драчуна или дуэлянта, ставить на место крикливых пьяных зрителей, сочинять слова на ходу, если вдруг забыл роль. Учусь я быстро, как и обещал.
Я даю Дику почитать кое-что из своих стихов.
– О, тут есть сто́ящие вещи, Уилл, – произносит он с самым серьёзным видом. – И стоить они могут… как пара домашних тапочек! – и заливается хохотом.
Посетив по пути Кентербери, город архиепископа, мы направляемся в Лондон и подъезжаем к нему с юга. Коллеги-актёры встают с повозок и на ходу бьют в барабаны и дудят в трубы – пусть все знают о нашем прибытии! Я остаюсь сидеть, зажатый между головой льва и большим зеркалом в позолоченной раме, с нетерпением ожидая первой встречи со столицей.
– Нет ничего лучше лондонского зловония, Уилл. Ах, как оно прочищает нос! – восклицает Дик.
Оседлав голову льва, шут дышит глубоко, полной грудью. А у меня уже щекочет в носу от запаха навоза и сточных канав. Бедный мой желудок, как бы его не вывернуло. Не может быть, чтобы так разило из Лондона!
От нетерпения я не могу усидеть на месте. Я увижу столицу – Вестминстер, где заседает парламент, и Уайтхолл, где живёт королева. При дворе столько возможностей для авантюристов, честолюбцев и поэтов! А во мне, кажется, живут все трое. Но, когда я делюсь этими мыслями с Диком, он начинает хохотать, как сумасшедший.
– А ещё Лондон всегда манил наивных простачков, Уилл. Понимаешь, о чём я?
Я не обижаюсь, шут – что с него взять? Я уверен, что далеко пойду.
А вот и Лондонский мост.