Моя стая. Моя семья, которой у меня никогда не было. За одно ее появление я благодарна богу этого мира, несмотря ни на каких Ветровых.
Выждав достаточно времени, я вернулась к столовой. Постучала.
— Войдите.
Громов сидел над пустой тарелкой, читая газету.
— Простите за беспокойство, Петр Алексеевич. Уберу посуду.
Он кивнул и продолжил читать.
Я собрала тарелки, составила на поднос. Замялась у буфета.
— Петр Алексеевич, еще один вопрос. По договору я делаю уборку в ваших комнатах в ваше отсутствие. Когда будет удобно?
Он оторвался от бумаг. Взгляд холодный, лицо каменное.
— С завтрашнего дня я буду на службе. Днем. Прибирайтесь когда угодно.
— Благодарю.
Я подхватила поднос и повернулась к двери.
— Дарья Захаровна.
Я обернулась.
Что-то изменилось в его лице, будто на миг растаял привычный лед.
— Благодарю за ужин. Зразы превосходны. Гречка тоже. — Он помолчал. — Надеюсь, это не парадная версия для первых дней и вы так же будете стараться впредь.
— Не извольте беспокоиться. Кормить буду так же.
— Хорошо.
Он взял со стола сахарницу — ту самую, что поставил, когда мы пили чай с графиней, — и протянул мне.
— Возьмите. Сахар оставьте себе, посуду принесете утром вместе с самоваром.
Я онемела. Кое-как удалось выдавить:
— Петр Алексеевич, это слишком…
— Возьмите, я сказал. Считайте, что это на чай.
— Благодарю.
Он развернул газету, закрываясь от меня.
Вернувшись, я пристроила сахарницу на полку. Когда мы с Нюркой сделали заготовки на завтрак, все вымыли и подтерли полы, я предложила:
— Давай почаевничаем перед сном.
— Конечно, барыня!
На столе тут же появились кружки и чайник со свежей травяной заваркой. Я выставила сахарницу, открыла крышку. Свет лучины падал на неровные куски, превращая их в осколки льда.
Нюрка уставилась на сахар, как на райское видение.
— Бери, — сказала я.
Она вздрогнула. Посмотрела на меня, на сахар, снова на меня.
— Барыня… да разве ж можно? Это ж господское…
— Бери, говорю. Постоялец подарил.
Девчонка протянула руку. Пальцы дрожали. Осторожно, словно боясь обжечься, взяла самый маленький кусочек. Поднесла к лицу, вдохнула.
— Пахнет…
И положила рядом с чашкой.
— Ты чего? — удивилась я. — В чай брось.
— Нет, барыня… — Она замотала головой, не сводя глаз с сахара. — В чай — это ж расточительство. Растает, и не заметишь. Я так… вприглядку.
Она отхлебнула из кружки. Потом, не удержавшись, лизнула сахар кончиком языка — быстро, воровато. И снова приложилась к чашке, зажмурившись от удовольствия.
— Сладко… — выдохнула она.
Сердце сжалось. В прошлой жизни я видела разное. Детдом не курорт. Но этот ребенок, для которого лизнуть сахар — уже праздник…
— Ешь, дуреха, — хрипло сказала я. — Будет у нас еще сахар. И пряники будут. Свои, собственные.
Нюрка покачала головой.
— Я потом, барыня. Растяну.
Допив чай, она огляделась. Вытащила из рукава чистую тряпицу, бережно завернула сахар. Повертела головой.
— Барыня, куда бы спрятать, чтобы мыши не утащили?
Появятся деньги — справлю ей сундучок. С замочком. А пока…
Я открыла шкаф. На верхней полке, за горшками, стояли две фарфоровые конфетницы с крышками. Одна — с щербинкой на крышке, вторая совсем целая. Остатки былой роскоши.
— Вот. — Я ополоснула кипятком из котла щербатую, протерла ее полотенцем. — Сюда клади. Крышка плотная, никакая мышь не доберется.
Нюрка ахнула.
— Барыня, это ж дорогая вещь!
— Вещь для того и нужна, чтобы ею пользоваться.
Она осторожно положила завернутый кусок в конфетницу. Закрыла крышку. Погладила фарфоровый бок.
Я взяла вторую конфетницу, пересыпала в нее остальной сахар из громовской сахарницы и вернула в шкаф.
— Иди спать, — велела я. — Завтра дел много.
— Спокойной ночи, барыня. — Нюрка прижала конфетницу к груди. — Спасибо вам. За все.
Она убежала.
Я осталась на кухне одна. Луша спрыгнула с подоконника, вскарабкалась на плечо. Пушистый хвост щекотнул мне ухо.
— Ничего, — сказала я ей. — Все у нас будет. И чай нормальный, а не вприглядку. Прорвемся.
Надо было бы пойти спать. День выдался… насыщенный. Мягко говоря.
Но если я лягу сейчас — не усну. Избыток впечатлений, которые надо бы переварить. Однако мозг, получив слишком много эмоций, сделал то, что делал всегда, — задвинул их подальше и переключился на безопасное. Формулы. Схемы. Расчеты. Патока, известь, уксус, дефекация, сатурация, патока, известь… По кругу, по кругу, как белка в колесе. Умственная жвачка, от которой ни толку, ни отдыха.
Патока. Известь. Уксус. Не хватает только мела или известняка — завтра куплю. А пока…
А пока, если голова не работает, поработаю руками, чтобы хоть какой-то практический выхлоп был. Кроме ингредиентов, нужно оборудование. И учитывая, что финансы мои поют романсы…
Я оглядела кухню. Посуда, горшки, ухваты. Не то. Залезла в шкаф. Вот бутыль с толстыми стенками, рядом пробки и чугунная штука — забыла, как она называется, — чтобы обжать пробку перед тем, как вставить ее в горлышко бутылки. В теории сгодится, но как отвести газ? Нужна трубка, соединения, герметизация…
Исследовательский зуд не давал покоя. Там, в сарае, чего только не навалено. Может, найдется что-то полезное?
Я влезла в валенки, накинула тулуп. Луша недовольно пискнула, но с плеча не ушла — свернулась вокруг шеи вторым воротником.
Где-то на улице простучали копыта. Залаял чей-то пес, ему ответил другой. Снег скрипел под ногами, звезды рассыпались по черному небу горстью сахара. Дверь сарая примерзла — когда только успела. Пришлось дернуть. Внутри пахло сеном, пылью и мышами. Я зажгла лучину, огляделась.
Мешки с известью громоздились у стены — спасибо мужу за щедрый подарок. Бочки с уксусом. Ведра с патокой. А дальше — хлам, накопившийся за годы. Сломанные грабли, дырявые ведра, какие-то доски, ржавые железки…
Я полезла в угол, отодвигая рухлядь. Старая прялка без колеса. Треснувшая кадушка. Моток проволоки — о, это пригодится. И…
Чугунок. Большой, пузатый, с тяжелой крышкой. От крышки отходила медная трубка, свернутая змеевиком.
Самогонный аппарат.
Я склонилась над находкой с лучиной в руках. Крышка садится плотно, по краю — засохшие следы теста. Понятно: замазывали для герметичности, прежде чем поставить на огонь, чтобы драгоценные пары не уходили даром. Змеевик длинный, медь позеленела, но целая.
Луша высунула нос из-под воротника,