— Да ты меня слушаешь вообще?
— Слушаю. На красивые слова не вестись. Посмотреть и прицениться, прежде чем у прилавка останавливаться. Что мне позарез надо — не показывать, всегда быть готовой уйти, если не сторгуемся. Весы проверять, чтобы кость не подкинули или на крюке лишний груз не подвесили.
— И правда слушаешь! — восхитилась она. — Товар весь нюхай как следует. Оно на морозе-то да в сумерках больно не разглядишь, а нос никогда не подведет.
— Хорошо, тетушка.
Мы прошли мимо храмовой площади. У крыльца высилась гора еловых веток, запахло смолой и хвоей.
— Скоро в церкви венки повесят, красиво будет, — протянула Нюрка. — Барыня, а вы дом украшать будете? На солнцеворот?
Я растерялась. Дома — совсем дома, в моем прежнем мире — я всегда ставила елку. Искусственную, правда. Не ленилась тратить часы на наматывание гирлянды и развешивание игрушек. И даже клала подарки — хихикая над собой: сама себе Дед Мороз.
Новый год — семейный праздник, но не отказываться же от него только потому, что у меня так и не сложилось с семьей? Сперва было некогда — училась как проклятая, а потом — не с кем: на работе одни женщины, да и вообще всех приличных мужчин разбирают еще щенками.
— Непременно буду, — заявила я. — И елку поставим, и украсим, все как полагается.
— Елку? — удивилась непонятно чему Нюрка. — Целую елку?
— Ишь ты чего удумала! — возмутилась тетка. — А рубить ее кто будет? Нюрка, что ли? А в город тащить? А разрешение? Все ж денег стоит.
— Деньги, тетушка Анисья, всегда можно заработать. А радость…
— Какая радость без денег?
— А какая жизнь без радости? — Я улыбнулась, примирительно обнимая ее за плечи. — Не бойся, тетушка. Бог не выдаст — свинья не съест. Будут у нас и деньги, и елка, и пряники.
Нюрка восторженно запищала.
Рынок шумел, волновался непрестанной толчееей, как всегда. Тетка расправила плечи и нырнула в толпу, раздвигая ее, будто атомный ледокол льдины. Мы с Нюркой пристроились в кильватере. Луша высунула из-за моей пазухи любопытную мордочку, забавно поводя носом.
Мы прошлись по рыбному ряду, тетка, как и поучала, сперва все оглядела, не обращая на похвальбу торговцев, и остановилась у приглянувшегося прилавка.
Торговалась она азартно, со вкусом. Даже я заслушалась. Ахала. Всплескивала руками. Грозилась уйти.
Нюрка стояла рядом, завороженно шевеля губами.
— «За такие деньжищи у нее чешуя золотая должна быть», — прошептала она, повторяя.
Наконец, нанизанная за жабры на прутик связка рыб перекочевала в корзину. Однако тетка тут же выхватила ее.
— Ты что суешь, паршивец! Свежую со старьем перенизал и думаешь, я такая дура, не увижу! Да я тебя сейчас по харе этой рыбой отхожу, чтобы совесть в башку вколотить!
— Побойся бога, старая, рыба свежайшая!
— Свежайшая? — тетка вцепилась в одну из рыбин так, будто и в самом деле собиралась использовать ее вместо дубины. — Да ты глянь, зенками своими бесстыжими! — она сунула рыбу под нос торговцу. — Третьего дня в лучшем случае такое выловили! Глаза мутные, жабры бурые. Что кривишься? Не нравится как воняет? Вот и мне не нравится! Да голодный уличный кот такое жрать не станет! Вы посмотрите, люди добрые, совсем стыд потерял…
Она продолжала разоряться, пока торговец распутывал прутик и стаскивал с него рыбешек.
— И вот эту убирай! Вот же жулик бесстыжий, чтоб тебе самому такую тухлятину жрать, пока поперек горла не встанет!
В конце концов тетка забрала свежую рыбу взамен подпорченной, ловко нанизанной на прутик вперемешку с хорошей так, что сразу и не углядишь, вытребовала еще пару рыбешек, «чтоб неповадно тебе было честных людей дурить», и двинулась дальше, в другие ряды.
Корзины тяжелели. Тетка для разнообразия не стала спорить со мной по поводу списка покупок, зато отрывалась на продавцах. Кочан капусты. Яйца — целая корзина. Густые, как сметана, сливки. Стопка кругляшей из замороженного в миске молока. Масло…
— И это ты называешь маслом, мил человек? Да тут одно сало топленое!
— Побойся бога, матушка, чистейшие сливки!
Пока они препирались, я чуть расслабилась. Мороз пробирал, ноги в валенках начинали стыть. Я переступила с ноги на ногу, разглядывая, а точнее, обнюхивая соседний прилавок — с копченым сыром.
Луша вылетела у меня из-за пазухи, метнулась в сторону. Кто-то завопил.
Я резко обернулась. Какой-то оборванец тряс рукой, на которой висела разъяренная белка, вцепившаяся зубами в мякоть ладони. Рядом упала заточенная монетка.
Я схватилась за грудь, где висел кошель с деньгами. Пальцы провалились в прорезь на тулупе.
Луша разжала зубы и скакнула мне на плечо. Вор, зажимая окровавленную руку, растворился в толпе.
Вокруг загалдели.
— Барыня, вы целы? — Нюрка пригляделась ко мне и ахнула. — Вот же поганец, тулуп попортил!
— Кулема! — воскликнула тетка. — Мало того, что чуть деньги не упустила, так еще и одежду испортила. Разиня ты…
Я молча посмотрела на нее. Очень выразительно посмотрела.
Тетка осеклась. Поджала губы.
— Ну так то я. Старуха уже. Глаза не те, сноровка тоже. А ты-то молодая.
Я продолжала смотреть.
— Ладно уж, залатаем, — вздохнула она.
— Аппликацию приделаем, да и все, — пожала плечами я.
Тулуп, конечно, было жаль — хоть и поношенный и узковатый, но все же добрая рабочая одежда. Но рыдать по нему я не собиралась.
— Чего приделаем?
— Заплатку. Но красивую. Чтобы не как прореха выглядела, а как украшение.
— Опять словечки твои барские, — фыркнула тетка. Сняла рукавицу и осторожно коснулась Лушиной головы. — Защитница ты наша. Надо тебе орехов купить.
Луша довольно застрекотала.
— Ученая белка, — заметил кто-то в толпе.
— Ученая, — кивнула тетка и тут же, не меняя тона, повернулась к торговцу. — Ну так на чем мы остановились?
Впечатленный представлением, мужик сдался почти без боя.
Потом мы заглянули и за орехами. Тетка тут же отсыпала горсточку Нюрке — «побаловаться, пока зубы молодые».