Я кое-как впихнула в себя щи — чтобы были силы, нужна пища — и вспомнила.
— Постояльцу еду отнести?
Тетка сразу сдулась, лицо ее приняло привычное испуганно-услужливое выражение.
— Да я сама отнесла, куда тебе.
— Всем доволен?
Не удивлюсь, если он высказался.
— Вроде да, во всяком случае, не возмущался. Только просил передать… — Она выпрямилась, и на секунду в ее голосе прорезались ледяные, надменные нотки Петра Алексеевича: — «Я бы хотел побольше приватности».
— «Приватности», — фыркнула я. — Сам-то по чужим спальням шастает.
— Так на двери же не написано, где спальня. Он, говорит, хозяйку пошел искать.
— И вообще, запираться надо…
До меня вдруг дошло, что за все время в этом доме я не видела ни одной задвижки на двери. На сундуках висели замки, да. Но не на межкомнатных дверях — а ведь они проходные! Какая уж тут приватность!
Я вздохнула. Подумаю об этом позже.
— Тогда иди отдыхай, тетушка. Спасибо тебе за все.
Она кивнула, разворачиваясь к двери. Я вспомнила кое-что еще.
— Напомни, баня в доме или во дворе?
— Кто ж баню в доме ставит! — возмутилась она. — Конечно, во дворе.
Я глянула за окно, где уже совсем стемнело. Пожалуй, осматривать двор буду завтра.
Тетка зевнула, прикрыв рот ладонью. Коснулась ею груди, снова прикрыла рот, дотронулась до лба. Кажется, этот жест здесь что-то значит, но спрашивать вряд ли стоит.
— Пошла я спать. И ты иди.
— Да. Сейчас. Хотя погоди! Где мне мыло взять?
— Ишь чего надумала! Мужу твоему, может, мыло и по карману было, да мы не господа.
— А мыться как? — растерялась я.
— Золой! Чай, не барыня, — добавила она с особенным удовольствием.
— А голову? Тоже золой?
— А голову вообще лишний раз лучше не мыть. Батюшке твоему в молодости как-то доктор сказал, что от мытья головы волосы выпадают. И что ты думаешь, до своих лет дожил с такой шевелюрой, что девке впору позавидовать.
Она погрозила мне скрюченным пальцем, прежде чем исчезнуть за дверью.
— Да можно и вообще не мыться, грязь толще сантиметра сама отпадет, — проворчала я, глядя ей вслед.
Я осталась одна посреди пустой кухни. Стихло шарканье шагов, тишина давила на уши. Нужно помыться, пока адреналин не закончился. Пока снова не накрыла слабость.
Вот только в чем? Позеленевший медный таз в моей уборной не годился, как и тазы для варенья на кухне. Окислы меди — не витамины. Эти тазы надо как следует почистить солью, с любой доступной кислотой, или прокипятить с уксусом, или уксусным тестом…
Но в любом случае не сейчас. Вон под лавкой деревянная лохань. Я вытащила ее, потерла пальцем, понюхала. Похоже, она служила для мытья посуды, а посуду здесь мыли все тем же щелоком, поэтому дерево, хоть и разбухло, не было ни жирным, ни грязным. Сойдет. После себя ошпарю ее кипятком. Значит, вопрос «в чем» решен, остался вопрос «чем».
Я начала обыскивать кухню. Продуктов было немного, но отыскалась ржаная мука и уксус. Пойдет. Главное — не делать воду слишком горячей, чтобы мука не заварилась на волосах.
Я развела ее в кашицу, распустила волосы, чтобы намазать, и замерла.
За окном, на подоконнике, сидела белка.
В серой пушистой шубке. С задранным кверху хвостом, с черными глазками-бусинками, отражавшими свет лучины. С кисточками на ушах.
Настоящая. Живая.
Я замерла, боясь дышать. Сколько себя помню, я мечтала увидеть белку. Просто так. Не в клетке зоопарка, не на картинке или на экране, а на воле. Странная, глупая детская мечта. Вроде бы даже и выполнимая — мало ли в наших лесах белок! Но так уж вышло, что за всю свою жизнь ни в городских парках, ни в лесу, куда я выбиралась пару раз с приятелями, белки мне ни разу не попадались. Будто кто-то специально отводил глаза. Или они прятались от меня — именно от меня, потому что в чужих телефонах были кадры, снятые в этих же парках.
Белка сидела на подоконнике и смотрела прямо на меня. Не испуганно, а с каким-то деловитым любопытством. Я смотрела на нее. Вся тяжесть прошедшего дня — муж, тетка, постоялец, нищета, неизвестность — все это на мгновение отступило, съежилось до размеров этой самой белки.
Только бы не убежала!
Осторожно, стараясь не делать резких движений, я достала из шкафа мешочек с сушеными яблоками. Достала один сморщенный кружок. Медленно отворила форточку и протянула в нее яблоко на открытой ладони.
Мороз тут же потек по коже, в рукава, за шиворот. Ничего. Потерплю немного. Сердце колотилось так, что должен был слышать весь дом. Ну, возьми же. Пожалуйста.
Белка посмотрела на меня. На мою ладонь. В один прыжок оказалась на раме форточки. Помедлила секунду и крошечными лапками схватила яблоко с моей ладони. Уселась на раме, совсем рядом со мной, и начала грызть. Щеки смешно двигались, лапки деловито крутили яблоко, и, казалось, еда занимала зверька куда больше, чем я.
От этого внезапного доверия у меня защипало в носу. Я протянула ей еще один кусочек. Белка ловко подхватила его, сунула за щеку, метнула на меня последний благодарный взгляд и вернулась на подоконник. Сиганула на ветку березы и исчезла в темноте.
Я еще долго стояла у окна, глядя на березу. Рот сам по себе растягивался в улыбке, и одновременно по щекам текли слезы. Ну надо же. Столько лет мечтала белку увидеть. И вот — увидела. Накормила даже.
Может, это знак? Что не все потеряно. Что в этой новой жизни сбудется то, что не сбылось в прошлой.
Я закрыла форточку, отерла лицо рукавом. Лохань для мытья стояла на лавке, но на душе у меня уже было чисто и светло — будто помылась в самой лучшей бане.
И размазывая по волосам и телу ржаную кашицу, и смывая ее водой с уксусом, я улыбалась.
Все будет хорошо.
Во двор все же пришлось спуститься — тщательно замотав мокрую голову в пару шерстяных платков и накинув поверх шерстяного платья халат на вате. Не оставлять же посреди кухни лохань с грязной водой.
Помойная яма нашлась в дальнем углу двора. Сюда почти не