На часах обе стрелки слиплись в одну, прилично отстав от семи, но еще не дойдя до восьмерки. Сбор объявлен на полвосьмого, значит, уже вот-вот. Лида выплеснула во двор таз с мутными остатками посудного мытья, принесла в ведре свежей воды. Жаль, что водопровод сломался и ничьи руки не доходило его починить. Все знали, что это сработало не Провидение и не случай, а пьяная Коростылиха со своим хахалем из зависти, что в приказном флигеле течет вода из крана, а в их клетушке нет. Остальные жильцы промолчали, посчитали, что так справедливее, – вот такое пролетарское братство. Никита с Елисеем все намеревались заняться водяными таинствами, но пока не получалось.
Всю неделю по небу гуляли тучи, а сегодня распогодилось. Лидочке нравилось думать, что природа так чествовала ее Гнатушку. Он сегодня вел себя примерным карапузиком, не капризничал, к вечеру послушно надел новую рубашечку и до сих пор не испачкал. Надо к лету сшить ему матроску, и будет на их паруснике настоящая корабельная команда. Она бездумно поправила завернувший угол скатерти, и тут же в окно постучал шутник Никита. В следующую минуту в коридоре засмеялась Авдотья, услышав ее, стукнула дверью и Сонюшка. Все! Гости в сборе, недоставало лишь хозяина.
– Ну что, по чарочке? – на правах единственного мужчины спросил Никита. – А потом подождем главу семьи.
Авдотья недовольно скривилась – к питью ее душа не лежала, а дома ждали собственные детишки.
– Давайте садиться, – предложила Лидия, хоть внутри царапались коготки недовольства. Нехорошо затягивать, и без того гости голодные, а угощенье не барское.
– А давайте, – согласился Никита и отодвинул лавку, давая пробраться за стол своей беременной супруге.
Начались поздравления и пожелания, самогонка убывала, хозяйка бледнела.
– Да что же это он! – в сердцах выплеснула Соня. – Кудыть сам запропал?
– Дела у мужика, небось станок сломался. – Никита предпринял удачную дипломатическую попытку. Застолье медленно прошествовало дальше – к лапше. Разговоры скучнели, глаза гостей убегали от Лиды, как будто играли в салочки.
Знакомые шаги она услышала без четверти десять, когда всем пришла пора расходиться. Дверь отворилась, на пороге возникли сразу двое: отец именинника и с ним черноокая, грудастая и горластая Лариска, как будто только что из табора, – главная красавица фабрики, а по совместительству любовница большого начальника.
– Добрый вечер честной компании, – поздоровалась она с плутовским прищуром.
Ей ответил удивленный разнобой:
– Здравствуйте.
– Добрый вечерок.
– И вам не хворать.
– А я токмо глянуть на бедового, на шалопая тутошнего. Сколько ему, два? Нальешь, хозяйка? – Лариска подошла к столу, бесцеремонно взяла Никиту за плечо и подвинула к пузатой жене, освобождая себе место на лавке. Ее глаза ощупывали женские лица: удивленное Авдотьино, хищно оскалившееся Сонино, побледневшее Лидочкино. – Как погляжу, это ты мамаша? – безошибочно выбрала она Лидию.
Та кивнула. Черные цыганские брови пренебрежительно подпрыгнули и встали на свое место, Ларискино лицо, и без того неотразимое, украсилось маской превосходства, которую отлично разглядели все присутствующие. На подмороженного Елисея никто не обращал внимания.
Вечеринка мигом смазалась и протухла, Лариска недолго пробовала растрясти публику, вскоре ей надоело, красивые полные груди поднялись над столом, тревожно замерли над понурым Елисеем, потом неземная красота покинула скромную комнатку.
Убирая со стола, Лидия подыскивала слова, но не находила.
– Ты не должна думать дурного. – Муж сам начал разговор. – Эта дама – корсар в юбке, Соловей-разбойник, атаманша. Она пришла к вечеру с кофемолкой. Эх! Помнишь, раньше были кофейные зерна и мы их мололи в ручных мельницах, а потом варили в турках и по всему дому пахло удивительно хорошо и совсем не по-русски? – Он обнял ее сзади, прижался подбородком к макушке и мечтательно поглаживал пальцами ее обмякшие предплечья. – Ну? Вспоминай!
– Да зачем мне это?
– Затем, что у этой… этой женщины имеется кофемолка, и ей приспичило именно сегодня ее чинить. И чтобы именно я этим занялся. Вцепилась как голодная пиявка. Я и починил-то быстро, но она не уходила, начала рассказывать про какой-то допотопный ткацкий станок, мол, в музей сдать хочу, надо посмотреть и по возможности тоже починить. Я ссылаюсь на именины, а она не отпускает. Вытащила германскую точилку для лезвий, мол, и ее чини. Я гляжу, а она и вовсе не поломана. В общем, не смог избавиться от нее и привел домой.
– Целых два часа вел?
– Два часа? Мне показалось, полгода! Прости великодушно. Она все болтала. И напросилась ведь сама, а отказать неловко. Говорит, мы же товарищи, надо получше знать, что у кого за пазухой, чем дышит, нет ли контрреволюционных настроений. Я, честно признаться, испугался этих ее слов. Думаю, пойдет копать, а у нас с тобой биографии… Потом еще оговорит, мол, собирались и контрреволюционные заговоры плели. Бог с ней, пусть посидит, не объест ведь. Вот так и вышло.
– Да нет, Лешенька, не так. Ты привел в наш дом на именины нашего сына гулящую девицу. И она на тебя смотрела так, будто… будто только что с тобой прелюбодействовала.
Лидия выпалила это против воли, само вылетело вместе со всхлипом. Она прекрасно усвоила в своем благополучном детстве, что воспитанные особы не опускались до банальной ревности. Елисей отстранился, заглянул ей в лицо и помрачнел:
– Ты что, плачешь? Ты всерьез ревнуешь?
– Нет, я веселюсь!
– Перестань, Лидочка. Ты же знаешь, что Лариска – любовница Колгота. Зачем ей такие нищеброды, как мы?
– А затем, что Колгот – толстяк, плешивый уродец, таракан! А ты у меня – сама… сама прелесть. На тебя нельзя не заглядеться, а Лариска как прочие женщины!
– Лариска, конечно, прохиндейка, но вовсе не безмозглая. Она не из тех, кто упустит свою выгоду, поэтому будет за Колготом как сыр в масле. Ей лишь бы взбаламутить всех и вся, закрутить вокруг себя водоворот, главное – чтобы говорили только о ней и думали тоже. А что говорят и думают – без разницы. Такая вот особа.
В ту ночь они сладко помирились, но супружеским ласкам не удалось окончательно вывести недоверия. Неделю или две ее донимали подозрения, потом буря в голове начала утихать, отодвигаться житейскими хлопотами. А после крещенских грянуло снова: забирая Гнатушку из яслей, она услышала шепот:
– Вот она, гляди!
– Фи, против Лариски неча, кура ощипанная.
Лида вышла, коротко попрощавшись со всеми вместе, глаз не подняла, сплетниц не разглядела. А зачем? Сегодня шептались одни, завтра другие. Как сказал мудрый русский народ, на всякий роток не накинешь платок. Значит, сердце ее не обмануло: Лариска положила на Елисея свой цыганский глаз. То ли ей надоело под пузатым недомерком, то ли у того все части тела уродились короткими и Лариске не хватало до счастья пяти сантиметров, то ли захотелось полакомиться красивым и ладным, то ли просто на чужое она оказалась падкой – причин можно придумывать много. Ни в какую Ларискину любовь Лида, конечно, не верила, но это тоже совсем не важно. Надо решать не про них, а про себя: молча терпеть или уходить?
Ядреная зима вылилась в дружную весну, с талыми водами наполнялась тоской и комнатка в приказном флигеле, где Лидочка все чаще и чаще куковала вечерами без своего сказочного принца. Однажды Сонька-хромоножка поделилась, дескать, черноокая наведывается к твоему благоверному, курят они вдвоем на лавочке, беседуют. Муж подтвердил: да, приходила, задавала всякие глупые вопросы. Лида против собственной воли стала сворачивать с привычных тропок, чтобы проходить мимо камвольной: то забежит с пирожком к обеду, то принесет новости про Игнаткину сыпь, то просто так. Один раз Лариска повстречалась на проходной, другой раз она стояла рядом с Елисеем и держала его