Однако мой муж, нисколько не смутившись при виде странного человека, храбро протянул ему руку, которую тот сжал и потряс вверх-вниз. Не выказав удивления, супруг повернулся, чтобы представить меня. На лице иностранца вновь заиграла широкая улыбка. Он протянул ладонь, словно хотел пожать руку и мне. При взгляде на его ладонь – крупную, шишковатую, покрытую длинными рыжими волосками и черными точками – я внутренне содрогнулась, не в силах заставить себя к ней прикоснуться. Поэтому я сунула руки в рукава и поклонилась. Мужчина улыбнулся еще шире и пригласил нас в дом.
Мы вошли в небольшой холл, напоминающий наш собственный, а затем в комнату. Возле окна сидела фигура, в которой я сразу распознала женщину. Вместо брюк на ней было длинное хлопчатобумажное платье, подпоясанное простой тесемкой. Ее волосы – гладкие и прямые – несмотря на ужасный желтый цвет, выглядели не столь безобразно, как у мужа. Кроме того, у нее был высоко посаженный и не такой крючковатый нос и большие руки с короткими квадратными ногтями. Я посмотрела на ее ступни размером с цеп для обмолотки риса и подумала: «Если таковы родители, на что похожи маленькие белые дьяволята?»
Справедливости ради замечу, что иностранцы старались вести себя вежливо, однако на каждом шагу совершали ошибки, выдавая отсутствие воспитания. Они подавали чашки с чаем одной рукой, угощая сначала меня, а затем моего мужа. Кроме того, мужчина обращался ко мне напрямую! Я сочла это оскорбительным. Ему следовало игнорировать мое присутствие, предоставив жене развлекать меня беседой.
Полагаю, их нельзя винить. Однако, по словам моего супруга, они живут здесь уже двенадцать лет и за это время могли бы кое-чему научиться. О тебе, сестра, я молчу: ты прожила здесь столько, что давно стала одной из нас.
Самая интересная часть визита началась, когда муж попросил иностранку показать мне детей. «Мы сами ждем ребенка, – объяснил он, – и я хотел бы познакомить жену с западными обычаями». Она тут же встала, приглашая меня пройти наверх. Я боялась оставаться наедине с этой женщиной и бросила умоляющий взор на мужа, но тот кивком велел мне следовать за ней.
Впрочем, наверху мои опасения быстро развеялись. Мы вошли в залитую солнцем комнату, которая отапливалась черной печью. И вот что странно: хотя комнату явно хотели нагреть, окно было приотворено, и оттуда проникал холодный воздух. Впрочем, эти подробности я заметила не сразу. Все мое внимание приковали три маленьких иностранца, играющие на полу. Никогда не видела столь забавных существ!
С виду они были здоровыми и упитанными, однако я отметила, что у всех троих светлые волосы. Мне уже приходилось слышать о природе чужестранцев: в отличие от нас они рождаются с белоснежными волосами, которые с возрастом темнеют. Кожа у них тоже очень светлая. Я предположила, что ее протирают какой-то специальной лечебной водой. Тогда мать показала мне комнату, где дети ежедневно моются с головы до ног. Вот и объяснение: природные оттенки потеряли цвет от столь частого мытья.
Затем женщина показала мне детские вещи. Нижнее белье у них белого цвета, а младший ребенок и вовсе был одет целиком в белое. Я спросила у матери, носит ли он траур по кому-нибудь из родственников, поскольку белый – цвет скорби, на что она ответила: нет, его так одевают исключительно из соображений чистоты. Я удивилась: в таком случае уместнее был бы темный оттенок, ведь он менее маркий, – однако промолчала и продолжила осматривать комнату.
Кроватки, также застеленные белым, производили удручающее впечатление. Непонятно, почему они всюду используют цвет траура и смерти. Ребенка следует одевать и заворачивать только в цвета радости: красный, желтый и ярко-синий! Мы обряжаем младенцев в алый, радуясь их появлению на свет. У иностранцев же все наперекор законам природы. Например, я была потрясена, узнав, что чужестранка сама кормила своих детей грудью. Мне бы никогда не пришло в голову самой кормить ребенка. Среди китаянок хоть сколько-нибудь значимого положения и достатка подобное не принято – для этого предостаточно рабынь.
После возвращения домой я рассказала обо всем мужу и в заключение добавила:
– Она сама кормит грудью. Неужели они настолько бедны?
– Нет ничего плохого в том, чтобы кормить своего ребенка, – ответил он. – Ты тоже будешь.
– Что? – поразилась я.
– Разумеется, – серьезно подтвердил муж.
– Но тогда пройдет два года, прежде чем я смогу родить вновь, – возразила я.
– Именно так должно быть. Только довод твой абсурден.
Возможно, мой муж прав и в этом отношении. Хотя, конечно, странно… В любом случае моим надеждам на то, что в доме будет много сыновей, не дано сбыться: в каждой семье несколько детей неизбежно умирают, а часть рождается девочками.
* * *
На следующий день я отправилась к госпоже Лю, чтобы рассказать о своем визите. Ах, если бы богиня подарила мне такого сына – крепкого, румяного, ясноглазого! Ее дети были очаровательны в красных узорчатых одеяниях, изысканно подчеркивающих золотистый оттенок кожи.
– Вижу, вы придерживаетесь старинных обычаев, – со вздохом удовлетворения отметила я, глядя на детей.
– И да и нет… – Она притянула к себе старшего ребенка. – Смотрите, я использую белые вкладыши, которые можно легко вынуть и постирать. Берите у иностранцев то, что вам пригодится, а все неподходящее отбрасывайте.
Из ее дома я направилась в магазин тканей и купила тончайший узорчатый шелк красного и розового оттенков, а также черный бархат для крошечного жакета без рукавов и атлас для шапочки. Определиться с выбором было непросто, ведь я хотела для сына самого лучшего. По моей просьбе владельцу магазина пришлось доставать со стеллажей, доходивших до потолка, все новые и новые рулоны шелка, которые хранились завернутыми в темную бумагу.
– Покажите еще! Мне нужен шелк, расшитый цветами персика.
Тяжело пыхтя, старик проворчал что-то насчет женского тщеславия.
– Я не для себя, а для сына.
Тогда он скривил губы в лукавой улыбке и принес кусок самого красивого шелка, который еще не показывал.
– Вот, возьмите. Я хранил его для жены магистрата, но так и быть, уступлю вам ради сына. В конце концов, она всего лишь женщина.
Именно то, что я искала. Розоватое свечение, исходившее от материи, затмевало разложенные на прилавке яркие груды шелка. Я купила ее не торгуясь, хотя старый пройдоха явно прибавил цену, видя мою заинтересованность.
«Вечером, – думала я, неся покупку домой, – выкрою из этой ткани маленькую курточку и брюки. Сделаю все сама. Не хочу, чтобы кто-то прикасался к вещам моего ребенка».
Преисполненная счастья, я