Понаблюдав за ним какое-то время, чужестранка ушла в собственные мысли. Я держалась в стороне, занимаясь сыном. Однако тяжесть разочарования была настолько велика, что даже у моего супруга, который пришел на обед, не получилось развеять уныние брата или нарушить молчание иностранки. Только визит госпожи Лю, словно свежий ветерок в знойный летний день, разогнал томительную атмосферу в доме.
Жена моего брата сидела с книгой в руке, о чем-то задумавшись, однако появление госпожи Лю вызвало у нее некоторое любопытство. С тех пор, как приехал брат, у нас не было гостей. Зная о нашем непростом положении, друзья из деликатности воздерживались от визитов, а мы сами никого не приглашали, не зная, как представить иностранку. Я называла ее женой брата – из уважения к нему, хотя по закону она не может считаться таковой, пока не получит признания наших родителей.
Госпожа Лю, ничуть не смутившись, пожала иностранке руку, и вскоре они уже свободно болтали и смеялись. Не знаю, о чем шла речь, потому что говорили они по-английски, только чужестранка вдруг вышла из оцепенения. Я наблюдала за ней, удивленная такой переменой. В ней как будто уживаются две личности: одна – молчаливая, замкнутая и даже немного угрюмая; другая – веселая, порой даже слишком. К моему неудовольствию, госпожа Лю вела себя так, словно забыла о нашем трудном положении. Однако перед уходом она пожала мне руку и сказала на нашем языке:
– Сочувствую. Вам всем нелегко.
Затем гостья обратилась к чужестранке с несколькими словами, от которых в ее темно-синих глазах засверкали слезы. Мы трое молча застыли, в нерешительности глядя друг на друга. Внезапно жена моего брата развернулась и выбежала из комнаты. Госпожа Лю с легкой грустью посмотрела ей вслед.
– Всем нелегко, – повторила она. – Эти двое хотя бы счастливы вместе?
Поскольку госпожа Лю всегда прямолинейна, как и мой муж, я ответила без утайки:
– Они с братом любят друг друга, но, боюсь, моя мать не переживет разочарования. С возрастом она стала особенно хрупкой.
Гостья со вздохом покачала головой.
– Ах, знаю… В наши дни такое встречается на каждом углу. О стариках теперь никто не думает. Молодежь не хочет идти на уступки. Они как ветвь, отрезанная от дерева острым ножом.
– Это неправильно, – пробормотала я.
– Нет, – возразила она. – Скорее, неизбежно. Вот что самое печальное.
* * *
Пока мы беспомощно ждали знака, который направил бы нас на верный путь, я вспоминала о матери и думала над словами госпожи Лю о том, как тяжело приходится старикам. Сердце мое преисполнилось сочувствия, и, чтобы немного успокоиться, я решила взять ребенка и навестить родителей его отца. Они тоже постарели и тоскуют.
По такому случаю я нарядила сына в длинный атласный жакет, как у его отца, а на голову надела облегающую шапочку из черного бархата с красной пуговицей наверху – наш подарок на его первый день рождения. Затем кистью, обмакнутой в киноварь, слегка мазнула подбородок, щечки и лоб. Закончив, я не могла им налюбоваться и даже испугалась: вдруг боги сочтут моего сына слишком красивым и захотят его погубить?
По всей видимости, его бабушка думала так же. Когда она взяла моего сына на руки, ее округлые щеки затряслись от радостного смеха. Вдыхая его сладкий запах, она в упоении без конца повторяла:
– Ах, мой малыш! Ах, сыночек моего сына!
Ее радость тронула меня до глубины души, и я упрекнула себя за то, что не приводила ребенка чаще. Однако я не жалела о том, что мы оставили его себе. Отчасти в этом и заключалась неотвратимость, о которой говорила госпожа Лю. И все-таки мне было жаль тех, кто старел, не имея возможности ежеминутно видеть моего сына. Поэтому я с улыбкой наблюдала за излияниями ее любви. Затем, приглядевшись к ребенку внимательнее, свекровь повернула его голову сначала в одну, потом в другую сторону и резко спросила:
– Что я вижу? Ты не сделала ничего, чтобы защитить его от богов? Какая беспечность! Принесите золотую серьгу с иголкой! – крикнула она рабыням.
Мне еще раньше следовало проколоть сыну левое ухо и вставить золотое кольцо. Согласно древнему обычаю, чтобы уберечь единственного сына от преждевременной смерти, следовало выдать его за девочку, чья жизнь не имеет никакой ценности, и таким образом обмануть богов. Но ты ведь знаешь, сестра, какая у него нежная плоть! В тот момент сама я содрогнулась от жалости, хотя и не посмела оспаривать мудрость свекрови.
Когда она приставила иглу к мочке крошечного ушка, мой сын заплакал; глаза его расширились от ужаса, а ротик искривился. Не найдя в себе сил продолжать, бабушка выронила иглу. Затем, утешив внука нежными словами, она велела принести красную шелковую нитку и подвесила кольцо, не пронзая плоть. Малыш улыбнулся и тем самым примирил нас.
Теперь, видя, сколь много мой сын значит для нее, я смогла глубже понять горе своей матери. Весь смысл ее жизни заключался в еще не родившемся внуке.
И все же я счастлива, что удалось порадовать свекровь. Моя тоска за судьбу стариков немного утихла.
* * *
Боги довольны тем, что я проявила дочернюю почтительность и свозила ребенка к бабушке: сегодня утром прибыл гонец с письмом от моей матери. Оно было адресовано брату и не содержало даже намека на их размолвку. Мать велела ему переехать к ней и добавляла, что не берет на себя никакой ответственности за судьбу иностранки. Дело слишком серьезное, поэтому окончательное решение за отцом и другими мужчинами нашего клана.
А до тех пор, говорилось в письме, брату позволено взять ее с собой. Она будет жить во внешнем дворе, ибо ей не пристало общаться с наложницами и детьми. На этом письмо заканчивалось.
Перемена в настроении матери поразила нас всех. Брат вновь преисполнился надежды.
– Я знал, что в конце концов она изменит решение! – радостно восклицал он. – Я ведь ее единственный сын!
Когда я напомнила ему, что мама так и не признала иностранку, он ответил:
– Не беда. Ее все полюбят, как только узнают поближе.
Не желая его расстраивать, я промолчала. В глубине души мне было хорошо известно, насколько нам, китаянкам, непросто полюбить чужого человека. Куда вероятнее, что женщины будут вспоминать о дочери Ли, которая ждет заключения брака.
Тайком расспросив гонца, я узнала, что накануне вечером мама чувствовала себя очень плохо – боялись даже, как бы она не перешла в