Она даже начала учиться у меня игре на древней арфе и вскоре уже могла себе аккомпанировать. Голос у нее чистый и глубокий, хотя для нашего уха, привыкшего к тонким, высоким нотам, он звучит грубовато. Ее песни, которых я не понимаю, пробуждают в брате страсть, а во мне – ощущение какой-то мрачной тоски.
В конце концов, когда от матери так ничего и не пришло, иностранка, похоже, выбросила эти мысли из головы и сосредоточилась на других вещах. Например, она ежедневно ходит на длительные прогулки одна или с моим братом. Я удивилась, что брат позволяет ей выходить одной, ведь у нас это считается неприличным. Брат, однако, ничего не говорит, и чужестранка по возвращении охотно делится тем, что видела на улицах, поражаясь вещам, которых другие даже не заметили бы, и открывая красоту в неожиданных местах. Помню, однажды она возвратилась с легкой улыбкой на губах, словно ее втайне что-то забавляло. Когда брат спросил ее, она ответила на своем языке, и он перевел:
– «Я увидела красоту даров земли. В лавке на главной улице выставили маленькие плетеные корзинки с зерном. Каких только оттенков там нет! Желтая кукуруза, красная фасоль, сушеный серый горох, кунжут цвета слоновой кости, бледно-медовые соевые бобы, красноватая пшеница, зеленая фасоль… Невозможно пройти мимо. Какая палитра из них могла бы получиться!»
Я не совсем поняла, что иностранка имела в виду. В этом вся она: живет в своем мире и находит красоту там, где другие не замечают. Я никогда не думала о зерновой лавке подобным образом. У зерен действительно самые разные оттенки, но так заложено природой. Никто их нарочно не подбирал. Что здесь удивительного? Так было всегда. Для нас зерновая лавка всего лишь место, где можно купить еду.
Она же, напротив, смотрит на вещи другими глазами и редко высказывает свое мнение, а только все время спрашивает – и бережно хранит ответы у себя в памяти.
С каждым днем я все больше проникаюсь к ней симпатией и временами даже нахожу определенную красоту в ее странной внешности и манерах. Без сомнения, она по-своему очень горда. Ей чуждо смирение. Даже с моим братом, своим мужем, она ведет себя до крайности прямолинейно и непринужденно. И вот что самое странное: ему это, похоже, доставляет какое-то болезненное удовольствие, еще сильнее разжигая его любовь. Когда жена слишком поглощена учебой, чтением или игрой с моим сыном, брат не находит себе места, поглядывает на нее, заговаривает с ней. Если она и тогда не уделяет ему внимания, он отбрасывает мрачные мысли и подходит к ней, вновь целиком оказываясь в ее власти. Я никогда еще не встречала подобной любви.
* * *
Наконец, в один прекрасный день – если не ошибаюсь, двадцать второй после свидания с матерью, – она послала за моим братом и велела, чтобы тот пришел один. Письмо было составлено в весьма любезных, даже мягких выражениях, что вселило в нас надежду. Брат незамедлительно отправился к ней, а мы с чужестранкой ждали его возвращения.
Через час он явился и через парадную дверь прошел к нам в комнату. Он был в ярости и угрюмо твердил, что намерен порвать отношения с родителями. Из его бессвязной речи мы не сразу поняли, что произошло, однако позже нам удалось по крупицам собрать истину.
Насколько можно судить, брат предстал перед матерью, исполненный нежных чувств и желания примириться. Однако та с самого начала отказалась идти на какие-либо уступки и первым делом завела речь о своей болезни.
– Скоро боги перенесут меня в другой круг бытия, – сказала она. – Уже недолго осталось.
– Пожалуйста, матушка, не говорите так! – с чувством воскликнул брат. – Вам еще жить ради внуков.
Он тут же раскаялся, что поднял эту тему.
– Внуки? – тихо повторила мать. – Ах, сын мой, откуда же им взяться, если не от твоих чресл? А дочь Ли, моя сноха, все еще ходит в девушках и ждет!
Затем, без дальнейших церемоний, мать перешла к делу и потребовала от моего брата как можно скорее жениться и подарить ей внука, прежде чем она умрет. Он ответил, что уже женат. Она, в свою очередь, сердито заявила, что никогда не признает иностранку своей снохой.
Не знаю, что произошло дальше. Из его рассказа мы ничего не поняли. Однако Ван Да Ма, наша верная служанка, слышала, как воздух за занавеской сотрясался от грубых слов, неподобающих в разговоре между матерью и сыном. «Точно от раскатов грома на небе», – заключила она. По ее словам, брат еще проявлял терпение, пока мать не пригрозила лишить его наследства. Тогда он с горечью произнес:
– Думаешь, боги подарят тебе еще одного сына взамен того, которого ты отвергла? Наградят твое чрево плодородием, в таком-то возрасте? Или ты опустишься до того, чтобы принять ребенка наложницы как своего?
Воистину неподобающие для сына речи!
Он выскочил за дверь и помчался по дворам, на чем свет кляня своих предков. В материнской комнате воцарилась гробовая тишина. Затем Ван Да Ма услышала стон и поспешила внутрь. Мать, закусив губу, тут же умолкла, а затем слабым голосом попросила служанку помочь ей добраться до постели.
Позор, что брат так говорил со своей матерью! Этому нет оправдания. Ему не следовало забывать о ее возрасте и положении. Он думает только о себе!
О, временами я ненавижу иностранку за то, что она безраздельно владеет его сердцем! Я хотела в ту же секунду ехать к маме, но брат умолял дождаться, пока она сама за мной отправит. Муж тоже призывал не торопиться: с моей стороны будет неучтиво идти против собственного брата, особенно теперь, когда он ест за нашим столом. Таким образом, мне оставалось только набраться терпения – скудная пища для беспокойного сердца, сестра!
Вот в каком положении мы оказались.
* * *
Вчера к нам заглянула госпожа Лю. Я обрадовалась ее визиту. В доме весь день царило подавленное настроение: мы не могли забыть о том, что накануне мама разгневалась на брата и его встреча с ней не принесла никаких плодов, кроме разочарования. Брат слонялся по комнатам, почти ни с кем не разговаривая и глядя в окно. Если