Брат кивнул, и они вместе преклонили колени перед нашей матерью, после чего он произнес заготовленную речь:
– Достопочтенная госпожа! По вашему приказанию я, ваш недостойный сын, вернулся из дальних стран домой, к любящим родителям. Я рад, что вы изволили принять наши ничтожные дары. Я говорю «наши», потому что приехал с женой, о которой сообщал в письме через друга. Отныне она сноха моей уважаемой матери. И хотя в ее жилах течет иностранная кровь, она просит передать, что после замужества чувствует себя в душе китаянкой. Моя жена добровольно принимает обычаи нашей семьи и нашей расы, отрекаясь от собственных. Ее сыновья будут полноправными гражданами нашей Лучезарной республики и наследниками Поднебесной империи. Она выражает вам свое почтение.
Брат повернулся и сделал знак иностранке, которая все это время молча ждала. С поразительным достоинством она исполнила поклон, коснувшись лбом пола у ног матери. Так повторилось трижды, после чего они с братом поклонились еще три раза, а затем встали, ожидая, пока мать скажет свое слово.
Долгое время она ничего не говорила. Ее взгляд по-прежнему был прикован к пространству за дверью. Шли минуты; она сидела с высоко поднятой головой, все такая же молчаливая и надменная.
Полагаю, в глубине души ее смутило открытое неповиновение моего брата, который, вопреки требованию явиться в одиночестве, привел с собой иностранку. И теперь мама решала, как выйти из этой затруднительной ситуации. На щеках у нее выступили красные пятна, а на нижней челюсти билась жилка. Однако величественная поза ничем не выдавала ее внутренней растерянности.
Она сидела, сложив руки на серебряном набалдашнике трости, и бесстрастно смотрела поверх голов посетителей. Тишина ожидания становилась все более гнетущей.
Внезапно что-то нарушило суровость материнского лица. Оно изменилось. Румянец сошел с него так же быстро, как появился, щеки стали пепельно-серыми. Мама безвольно уронила одну руку на колени. Ее взгляд растерянно блуждал по полу, плечи поникли, а сама она съежилась в кресле и слабым голосом торопливо пробормотала:
– Сын… сын мой… тебе всегда рады… здесь, в твоем доме. Я поговорю с тобой позже… Теперь ступай.
Брат поднял глаза, всматриваясь в ее лицо. Даже не столь зоркого, как у меня, взгляда хватило, чтобы понять: с матерью не все ладно. Он нерешительно повернулся ко мне. Было видно, что ему хочется продолжить разговор, упрекнуть ее в холодности. Встревоженная маминым состоянием, я покачала головой. Тогда он сказал пару слов чужестранке, и они с поклоном удалились.
Я поспешила к маме в надежде вымолить у нее прощение, но та лишь молча отмахнулась и не дозволила мне говорить. Какая-то невыразимая боль мучила ее. Зная, что должна уйти, я поклонилась и вышла. Уже со двора я заметила, как мать, тяжело опираясь на двух рабынь, медленно бредет в свои покои.
С тяжелым сердцем я вернулась домой. Сколько ни размышляй о будущем, нам не дано угадать, что ждет впереди.
Те же двое, кто разбил материнское сердце, провели остаток дня в одном из своих походов и вернулись только с наступлением темноты. Больше в тот день мы не разговаривали.
16
Тебя давно не было, сестра! Тридцать дней? Почти сорок с нашей последней встречи – целый месяц с лишним! Путешествие прошло спокойно? Я благодарю богов за твое возвращение.
Мой сын здоров. Теперь, научившись говорить, он молчит только во сне, и его голос, похожий на журчание ручейка, не затихает ни на минуту. Ах, у него такой милый лепет, сестра! Он смешит нас своей ломаной речью, однако мы прячем улыбки: видя, что над ним смеются, малыш ужасно сердится и топает пухлыми ножками, прямо как взрослый. Видела бы ты, как он прогуливается рядом с отцом, стараясь поспевать за его стремительным шагом.
Что? Ты спрашиваешь о ней – о жене моего брата? Ах! Могу только вздохнуть в ответ. Увы, мне нечем тебя порадовать. Да, они по-прежнему здесь и ждут. Ничего еще не решено. Бездействие выводит моего брата из себя. Он перенял от западных людей нетерпение и хочет, чтобы его желания исполнялись незамедлительно. Он забыл, что в нашей стране время не имеет значения и судьба зачастую не определена даже на пороге смерти. Здесь никакая спешка не может ускорить ход времени. Но лучше я расскажу обо всем по порядку.
После того как они представились моей матери, прошло восемь долгих дней. Мы ждали ее ответа. Вначале брат ежечасно справлялся, нет ли каких известий, и не позволял чужестранке распаковывать большие коробки, с которыми они приехали.
– Не стоит тратить силы… Еще день-два…
Его бросало из крайности в крайность: то он вдруг заливался громким беспричинным смехом, то, наоборот, становился молчалив и не обращал ни малейшего внимания на то, что ему говорят. Казалось, он постоянно прислушивается к какому-то голосу или звуку, неразличимому для остальных.
Дни проходили, не принося никаких вестей; брат сделался злым, раздражительным и перестал смеяться. Теперь все его разговоры сводились к тому, как прошло свидание с матерью; перебирая в памяти подробности встречи, он то упрекал иностранку в недостатке смирения, то обвинял мать в высокомерии и заявлял, что его жена права и глупо во времена Республики кланяться перед кем-либо. Слушая такие речи, я не могла скрыть удивления.
– Разве наша мать перестала быть нам матерью только потому, что мы живем в Республике?
Однако, охваченный нетерпением и раздражительностью, он ничего не хотел знать.
Справедливости ради замечу, что иностранка не отказывалась поклониться перед матерью. Она лишь – как мне передали – сказала следующее:
– Если таков обычай, я его исполню, хотя, по-моему, глупо кланяться кому бы то ни было.
Не в пример моему брату она выглядела спокойной и уверенной в завтрашнем дне. Ее занимали мысли только о муже и о том, как сделать его счастливым.
Порой, когда он сердился, она уговаривала его выйти в сад или за ворота. Однажды я подсмотрела за ними из окна. Иностранка что-то горячо втолковывала моему брату; тот не отвечал, угрюмо глядя себе под ноги. Тогда она посмотрела на мужа с грустной улыбкой и ласково погладила по щеке. Не знаю, о чем они беседовали, только брат после этих разговоров некоторое время чувствовал себя лучше и спокойнее, хотя ожидание по-прежнему его изводило.
Впрочем, чужестранка не всегда прибегала к уговорам. Порой она в свойственной ей манере слегка пожимала плечами и оставляла