Он опустил голову. Первый раз.
Не потому, что осознал.
А потому что знал: я теперь — не отступлю.
— Матвей думает, что этот ребёнок — его. А ты… Ты живёшь спокойно. Спишь спокойно. Жрёшь омлет и оставляешь мне записки про климакс.
Я шла на него шаг за шагом.
— А теперь ты ещё и говоришь, что я разрушаю, потому что не могу простить. Нет, Савва. Я не прощаю. Но не потому, что злопамятна. А потому что — наконец — проснулась.
Он стоял, словно загнанный. Но гордый. Упертый.
— У нас всё может быть, если ты…
— Нет, Савва. У нас уже ничего не может быть. Я не участвую в этом фарсе. Я не прикрываю твою репутацию. Я не стану молчать, чтобы ты продолжал играть роль благородного мужа и отца.
Я подошла совсем близко. Говорила тихо, но каждое слово — как пощечина.
— Ты боишься, что потеряешь лицо? А я — потеряла тебя. Полностью. Окончательно. И с этим я теперь жить сумею.
ГЛАВА 10
Кира
Он смотрел на меня с тем самым взглядом, который раньше ломал любые мои эмоции. Холодный. Циничный. Расчётливый. Но теперь — я не дрогнула.
— Если ты думаешь, что после всего, что ты узнала, сможешь просто уйти и разнести всё к чёрту, — произнёс он резко, почти шепотом, — ты глубоко ошибаешься. Ты забудь, Кира, про бизнес. Про деньги. Про имущество. Я тебе ничего не оставлю. Вообще. Ни-че-го.
Я посмотрела на него. Молча.
А потом — рассмеялась. Глухо. Без улыбки.
— Ты правда думаешь, что меня можно удержать деньгами? Савва… Я уже теряю уважение к тебе быстрее, чем ты успеваешь открывать рот.
Он шагнул ближе, глаза горели.
— Ты же знаешь, что всё самое ценное оформлено на меня. Ты не потянешь суды. Ты не потянешь это противостояние.
Я склонила голову, почти даже нежно.
— Послушай… Ты думаешь, я держалась за тебя ради денег?
Ты думаешь, я боялась бы уйти — потому что боялась остаться без дома и статуса?
Мои пальцы сжались в кулак.
— А я уже ушла, Савва. Я внутри себя уже отрезала тебя, как гниль, которая больше не лечится. Ты не мой муж. Ты — ошибка. Долгая. Мучительная. Горькая. Но я выздоровела.
Он хмыкнул и выдохнул — будто хотел что-то уязвить.
Я говорила дальше, спокойно, без истерик. Но остро, как скальпель.
— А теперь давай серьёзно. Как ты собираешься объяснять сыну, что его отец заделал ребёнка его невесте? Ты правда больной, Савва. Не морально. Психически.
Он молчал.
Я видела: слова вошли в его пустую голову. Осели. Пульсируют.
— Ты хочешь, чтобы Матвей жил с тобой, растил с тобой ребёнка, которого ты урод сделал его Ирке? Ты собираешься приходить на утренники и быть “дедушкой” своему же сыну?!
Савва отвернулся.
Я шагнула ближе — последний раз.
— Ты проиграл. Не в суде. В жизни. И никакие бумаги, оформленные на тебя, или на меня, не спасут тебя от того, кем ты стал.
Я не закричала. Не заплакала. Не швырнула ничего.
Я просто вышла.
И оставила его в тишине. С ним самим. С его позором.
Плевать мне на деньги и все остальное.
Сейчас мне нужно к сыну.
Я ехала молча.
Без радио. Без мыслей.
Просто — смотрела в окно на серый город, который катился мимо.
Всё как обычно, только внутри не было ни одной целой клетки.
Ни одного чистого чувства. Всё — смято, сбито, переломано.
Я держала руль обеими руками, как зацепку, как границу между собой и безумием.
"Сказать ему. Всё." — звучало в голове.
"Пусть знает. Пусть услышит правду из моих уст, а не от него. Пока не поздно."
И тут же — второй голос, почти хриплый, с привкусом крови на губах:
"Разве ты сможешь это сделать, глядя ему в глаза? В этот момент? Когда он станет отцом?"
Я ехала, сжимая зубы.
Я видела, как он в детстве смотрел на Савву. С тем самой глупой, детской, безусловной верой.
Теперь эта вера должна будет умереть. От моих слов.
Моими руками.
У дома — пусто. Машины нет его.
Тихо.
Я поднялась, позвонила. Тишина. Пустота. Постучала.
— Матвей?
Тишина.
Я набираю. Один гудок. Второй. Пятый.
Гудки идут — никто не берёт.
Сердце в горле. Я уже почти кричу в трубку:
— Матвей, ты где? Что происходит?
Нет ответа.
Смотрю в пустоту. Становится холодно от тревоги.
Может случилось что-то? Может он…
Нет, нет. Не смей. Не вздумай.
В этот момент — вибрация.
Я смотрю на экран.
Матвей:
«У Иры начались роды. Я в родзале. Мам, держи за нас кулачки.»
Я сжала телефон в ладони так, что он хрустнул.
Роды.
Сейчас.
Она рожает. Этого ребёнка.
Ребёнка Саввы.
Я смотрю в одну точку. Ничего не чувствую.
Ни гнева. Ни боли. Только тупое, полное оцепенение.
Как будто я — не Кира. А оболочка.
И вдруг — всё начинает накрывать.
Сейчас.
Сейчас мой сын станет отцом.
Сейчас эта сука родит.
А я…
Я знаю, что это — не его ребёнок.
Что всё это — ложь, паутина, предательство.
Я поворачиваюсь. Медленно. Как под водой.
В голове только одно:
"Сказать. Сейчас. Прямо туда поехать и сказать."
Но…
Я вспоминаю, как он мне писал: «Мам, я в родзале» — со всей этой трепетной гордостью, радостью, страхом.
Я стою на месте. Прижимаю телефон к груди.
И говорю в тишину:
— Не сегодня. Не сегодня, Матвей. Радуйся. Пусть хотя бы сейчас ты будешь счастлив… Пусть у тебя будет одна ночь — до того, как мир рухнет.
* * *
Я не знала, куда себя деть. Вернулась домой в надежде, что его там нет и не ошиблась.
В квартире всё казалось чужим. Даже стены. Даже я сама. Всё — будто не моё.
Я достала телефон, пальцы дрожали. Открыла контакты. Прокрутила до «З». Зарема и набрала.
— Зарем... Ты дома?
— Привет. Да. А что?
— Можно я приеду? Просто… Я не могу быть одна.
— Конечно можно. Я сейчас чайник поставлю. Как раз с магазина вернулась. Приезжай.
Через двадцать минут я уже стояла у неё на пороге. Мы жили не особо далеко.
Зарема открыла мне в спортивных штанах и мягком свитере, волосы растрёпаны, без макияжа — настоящая, своя, живая. Я в неё вцепилась как в спасательный круг.
— Проходи. Всё уже