«Как легко их жизнь допустила до родительства. Тех, кому это не нужно. И как несправедливо по отношению к тем, кто мечтает о ребёнке и не может его зачать.»
Он позвонил вечером.
Я как раз вернулась домой, скинула куртку, и в прихожей телефон начал звенеть, как пожарная тревога.
Савва.
Я замерла, будто перед прыжком. В груди всё похолодело.
— Ты охренела?! — заорал он в трубку, не дождавшись даже моего “алло”.
— Это ты?! Это твоих рук дело, да?!
Я молчала. Он дышал тяжело, шумно, будто бежал.
— Ты устроила, чтобы ко мне вломились, как к наркоману?! Всё перерыли, всё просто, забрали малого — ТЫ РАДА ТЕПЕРЬ, ДА?! судья сраная?!
— Савва, — спокойно сказала я, как будто говорила с пациентом в психушке, — ты был выпивший и дальше видим еще больше. Ребёнок остался один. Ты не хотел его. Это не я, это последствия. Последствия твоей жизни.
— Ты приволокла его, а потом и сдала?! Это что, у тебя такая новая схема? Притащила, а потом — опека?
Я хмыкнула.
— Ты хоть слышишь себя? Или ты всё ещё в виски плаваешь?
— Он МАЛЕНЬКИЙ, КИРА! МАЛОЙ! Это мой сын! Его забрали! Чёрт бы тебя побрал!
— Не надо орать на меня, — я стиснула зубы. — Сына ты получишь тогда, когда будешь способен закрыть холодильник не ногой и не спутал бы его с чайником. А пока что — ты человек, оставивший младенца без заботы и присмотра. Возьми себя в руки и если осознал всё, то борись за этого малыша. Всё только от тебя зависит.
Он замолчал.
А потом — зло, тяжело, с глухой яростью:
— Ты же хотела, чтобы мне было больно. Хотела, да? Вот и добилась. Ну радуйся, стерва, давай, празднуй. В этом был твой план… лишить меня всего.
— Я хотела, чтобы ребёнка не бросили второй раз. И да, если ради этого тебя вытащили из твоей вонючей ямы — прекрасно. Считай это моим подарком на память.
— Ты не смеешь мне указывать. Это МОЙ сын!
— Пока лишь биологически, Савва. А по-человечески — ты просто мужик, который не справился даже с бутылочкой.
Тишина. Я знала, что он выдохся. Что там, на другом конце, он стоит, как побитый пёс.
Но мне было не жалко.
— Савва, — я продолжила, уже тише. — Этот ребёнок не просил, чтобы вы его рожали. Не просил быть втянутым в ваши игры, измены, алкоголь. Но вы оба сделали так, что в его жизни никого не осталось. Ни матери, ни отца. И ты ещё смеешь на меня орать?
— Я... я не знал, что всё так пойдёт... — выдавил он наконец.
— Проблема не в том, что ты не знал. А в том, что ты вообще ни черта не знал — ни о жизни, ни о себе.
— Кира... — До свидания, Савва. Я закончила с этим. И, кстати, не вздумай на меня жалобы писать — органы опеки всё видели сами. Пей поменьше. Хотя бы теперь. Просто прекрати всё разрушать и возьми заботу об этом мальчишке на себя. Стань ему отцом.
Я отключила звонок.
Прислонилась к стене и медленно выдохнула.
Тишина. Дом. Стены. Свет от лампы в прихожей.
А внутри всё дрожит. Всё гудит.
Не потому, что страшно. А потому что всё, что могло — уже рухнуло. И я, мать его, устояла.
ГЛАВА 21
Савелий
Дверь открылась почти сразу. Она стояла передо мной — спокойная, сдержанная, худая, в домашнем тёплом платье с запахом, запахнутым туго, как броня.
Зарема подруга Киры уже много лет. Та, что всегда смотрела на меня с изучающим выражением, будто ждала, когда я облажаюсь.
И, наверное, дождалась.
— Савва? — бровь чуть поднялась, голос ровный. — Ты с чем и главное самое — зачем?
— Мне надо поговорить с тобой. — Я стоял с опущенной головой, руки сжаты в кулаки, будто ждал удара. — Минут пятнадцать, Зарема, всего.
— С чего вдруг? — Она не отходила от двери.
— Кира. Мне нужно, чтобы ты… поговорила с ней. Помогла. Успокоила. Уговорила…
Она смотрела прямо в глаза, молча. Я не выдержал.
— Зарем, я всё просрал. Я знаю. Но… можно же исправить. Я не думал, что она… просто уйдёт. Без борьбы. Просто согласится на развод и исчезнет из жизни. Я думал, она одумается. Что… подумает. Что скажет, мол, «мы можем попробовать».
— Но она не сказала, — тихо кивнула Зарема. — Она просто пошла дальше. Уже без тебя.
Я кивнул.
Грудь сдавила тишина.
— Мне больно. Честно. Я думал, это всё можно починить. Хоть что-то. У нас же был… был и есть ребёнок. Мы были вместе. И вдруг — ни дома, ни жены, ни сына. Никого.
— А ты что ожидал, Савва? — Она перешла вглубь комнаты. — Что она устроит тебе драку на костях ваших отношений? Разобьёт тарелки, закричит, «вернись»? Ты же всё сделал так, чтобы тебе потом легче было уходить. Без истерик. Без привязанностей. Всё разложил по полкам. А теперь, когда стало холодно — вспомнил, что тепло было там, где ты сам всё взорвал? Ты сам согласился на все ее требования и что, думал Кира снизойдет поэтому и простит, шанс даст? Она не из тех.
Я молчал. Смотрел на деревянный стол, на вазу с сухоцветами. На её руки — спокойные, сложенные в замок.
— Ты же подписал всё, что она просила. Добровольно. Без боя.
— Потому что думал, она поймёт, что мне плохо, — прошептал я. — Что если я не борюсь — это не потому, что не люблю, а потому что… ну… не умею больше. Не знаю, как. Что просто… сломался.
Зарема покачала головой.
— Ты знал, как изменять. Как врать. Как влюбляться в двадцатилетних дурочек. Это ты умел. А теперь — что? Помощи хочешь? От меня?
— Да, — выдохнул я. — Ты же её подруга. Она тебе рассказывает. Ты знаешь, что у неё на сердце. Помоги, прошу. Я… я дна достиг. Даже сын со мной не говорит. Я будто умер. Только ещё хожу и дышу.
Зарема вздохнула и медленно села на край кресла.
— Ты уже всё сделал, чтобы стало поздно. Ты сам выбрал это дно. Ты плыл туда с удовольствием. И когда начал тонуть — никого уже не осталось рядом, кто хотел бы нырнуть за тобой.
— Я могу измениться. Правда.
— Ты не сможешь её вернуть, Савва. Это надо было думать раньше. Тогда, когда Кира приходила к тебе с ужином, а ты врал ей, что в офисе. Когда ты пил, а она плакала