Книжный шкаф. Без лака, без подсветки. Книги — настоящие, не как на витринах. С загнутыми корешками, с записями на полях. Я подошла ближе. «Булгаков». «Гессе». «Довлатов».
И одна, очень старая, почти рассыпающаяся, — «Жизнь и судьба» Гроссмана.
Я провела пальцем по корешку. Он подошёл, взял её, открыл — и показал.
Внутри — аккуратным почерком:
«Береги в себе человека, Кирюша. Даже в аду, сынок».
Я вздрогнула.
— Кирюша?
Он улыбнулся.
— Я был Кирюшей до пятого класса. Мама тяжело переживала потерю мужа и видела во мне его. Потом в какой-то момент совладала с собой, и я стал наконец Стас. Но в письмах она так писала всегда.
Он не рассказывал. Просто показал.
И этого было достаточно.
На кухне — старая турка, чистый стол, стул с потертым сиденьем.
На подоконнике — баночка с сухой мятой. Не для декора, для жизни.
— У тебя уютно, — сказала я. Он пожал плечами.
— У меня — просто. Я сам не всегда знаю, уютно ли. Но здесь дышится.
Я села.
Он сварил кофе. Без разговоров. Спокойно, с вниманием. Не в спешке, не в позе бариста, а по-настоящему.
Поставил передо мной. Без сахара.
— Я помню, — сказал он. — Ты в хаммаме тогда сказала, что сладкий не пьёшь.
Я смотрела на чашку — и вдруг поняла, что трепещу. Оттого, что кто-то запомнил. Не потому, что надо, а просто потому, что слушал.
— Знаешь, — сказала я вдруг. — У тебя как в фильмах. Где живут настоящие.
Он посмотрел на меня.
— А ты настоящая?
Я чуть усмехнулась:
— Стараюсь. Но у меня это не всегда получается. Иногда я броня. Иногда сарказм. Иногда колючка.
Он подошёл ближе.
— А я не боюсь пораниться.
Я посмотрела ему в глаза. Глубокие, тёмные, с тонкой морщинкой в уголке.
— А я боюсь.
— Я знаю.
— А если я сбегу?
Он кивнул:
— Значит, мне придётся идти за тобой. Медленно. Спокойно. Без угроз и условий.
Я сжала чашку. Кофе обжигал пальцы — и это было хорошо. Значит, я живая.
* * *
— Ты серьёзно? — я уставилась на него, прищурившись от яркого июньского солнца.
Стас не переставал меня удивлять день ото дня. Сейчас он стоял у машины с рюкзаком и термосом в руке, улыбаясь, как мальчишка. — Палатка, термос, озеро. Тишина. Ты и я. — И комары. — У меня есть спрей. — И жесткий мат на дне палатки? — У меня есть одеяла. — И я? Он посмотрел: — У меня есть ты — если согласишься.
Соглашение далось не сразу. Но уже вечером я сидела рядом с ним в машине, с пледом на коленях, с волосами, собранными в хвост. Он вёл спокойно. На трассе почти не говорил. Лишь иногда смотрел на меня, будто проверяя: я точно не передумала?
Мы приехали к озеру уже в сумерках. Небо — тёмно-синее, глубокое. Воздух — прохладный, но не пронизывающий. Ветер приносил запах травы, влажной земли и какого-то июньского, почти забытого детства.
Он поставил палатку быстро. Я помогала, неуклюже, путая верёвки, смеясь сквозь усталость. Он не ругался. Только смотрел с теплом и терпением — как будто знал, что я могу, просто не привыкла.
Потом был чай из термоса. И костёр потрескивал. Я сняла кроссовки, встала босыми ногами в траву. Станислав подошёл сзади, положил ладони мне на плечи — и долго молчал.
— Спасибо, что ты здесь, — сказал он.
— А могла бы не быть, — ответила я.
— Но ты — здесь. Это главное.
Позже, в палатке, было темно. Только фонарик, висящий сверху, мерцал мягко, словно светлячок.
Он лежал на боку, смотрел на меня.
Я на него.
Потом приблизилась. Просто… прижалась. Головой — к его груди. Слушала, как ровно стучит сердце. Как будто для меня. Как будто меня успокаивает.
— Ты стал мне… очень дорог, — сказала я вдруг. — И мне страшно. Он провёл рукой по моей спине.
— Я знаю.
— Это всё как будто… слишком хорошо.
— А если это — просто правильно?
Я подняла голову. Наши лица были близко.
Он наклонился — и поцеловал. Тихо, почти невесомо. Потом ещё раз. И ещё.
Моя рука легла на его грудь. Его ладонь — на мою талию. Тела медленно нашли друг друга — как будто знали, как надо. Без суеты. Без давления. Как будто, между нами, давно было всё — только мы не решались признаться.
Я не стонала громко. Я дышала — ему в шею. Я шептала его имя. Я цеплялась за него — пальцами, кожей, губами. Он держал меня, как будто я была чем-то важным, хрупким, живым.
Когда всё затихло, я лежала у него на груди, уже не прячась. Он гладил мои волосы, не говоря ни слова.
А я вдруг почувствовала, как щека становится мокрой. Я не хотела плакать. Но слеза скатилась сама. Он заметил, но не испугался.
— Прости, — прошептала я. — Это не от боли. Это от… благодарности. Он поцеловал меня в лоб:
— Тогда и я скажу.
Я подняла глаза.
— Я рядом. Я здесь. Я с тобой. Не бойся больше.
Мы лежали, слушая, как сквозь ткань палатки слышно озеро.
Плеск. Тишина. Далёкий шорох листвы.
— Может, всё не зря, Кира, — сказал он тихо.
— Может, — ответила я. — А может, мы просто долго шли к этой ночи. Очень долго.
Он улыбнулся.
— Но мы — дошли.
Следующие недели пролетели как в сказке. Я словно летать научилась и это было прекрасно. Счастье в мелочах.
Я сидела на работе и перебирала накладные, были мелкие нестыковки, нужно найти и исправить.
Он вошёл, как будто был тут всегда.
Хлопнула дверь, прошёл ресепшен, мимо девочек в белых халатах.
— Ну привет, дорогая, — сказал Савва и плюхнулся на стул напротив, как будто мы виделись вчера.
Моё тело тут же напряглось. Как будто в вену влили яд. Плечи одеревенели, пальцы намертво вцепились в чашку.
Он улыбался. Так, как умеют улыбаться те, кто не чувствует вины. Кто всё ещё уверен, что имеет право.
На стол он положил коричневый конверт.
— Держи. Твоё.
Я смотрела на него, не мигая.
Потом открыла.
Первое фото — я и Стас. Он держит меня под руку. Мы смеёмся. Фон — торговый центр, я помню точно: вечер субботы, мы тогда заехали купить кое-что домой.
Следующее — мы на парковке. Я целую его в щёку, смеясь. Его рука — на моей талии.
Дальше — мы сидим в машине. Я что-то говорю, глаза блестят. Он смотрит на меня, будто мир вокруг перестал