– Да, сеньор, уж поверьте, завтра же! – повторил парнишка, поднимая стакан, зажатый в правой руке. – Социалистическая революция может начаться завтра же, стоит лишь захотеть… То, что слышите, сеньор.
Майта снова зевнул и потянулся, разминая затекшее тело. Щуплый парень рассказывал о социалистической революции так же непринужденно и задорно, как минуту назад – анекдоты про Отто и Фрица или про последний бой «Фронтадо[4], нашего национального достояния». Преодолевая усталость, Майта прислушался: то, что происходит сейчас на Кубе, не идет ни в какое сравнение с тем, что могло бы случиться у нас, захоти мы этого. В тот день, когда всколыхнутся Анды, содрогнется вся страна. Он что – априст[5]? Или редис[6]? Ну не коммунист же забрел на день рождения к его крестной? Майта ни разу в жизни не слышал, чтобы в этом доме говорили о политике.
– А что там, на Кубе? – спросила кузина Соилита.
– Этот самый Фидель Кастро поклялся, что не сбреет бороду, пока не свергнет Батисту, – рассмеялся паренек. – Разве не видишь, что творится в мире после 26 июля? На статуе Свободы в Нью-Йорке вывесили флаг. Батиста идет ко дну, его корабль дал течь.
– А кто такой Батиста? – спросила кузина Алисия.
– Деспот! – выпалил паренек. – Кубинский диктатор. Но то, что происходит там, – детские игрушки по сравнению с тем, что может случиться у нас. Из-за географического положения, я хочу сказать. Это же просто божий дар для революции. Когда поднимутся индейцы, вся страна превратится в вулкан.
– А пока давайте потанцуем, – сказала Соилита. – Мы зачем сюда пришли? Сейчас поставлю что-нибудь живенькое.
– Революции – дело серьезное, я вот, к примеру, их не поддерживаю, – подал скрипучий голос старик в шлепанцах. – У меня отец погиб в тридцатом году, когда Трухильо поднял мятеж. Апристы захватили казармы и перебили бог знает скольких офицеров. Санчес Серро бросил на инсургентов[7] авиацию и танки, их раскатали в лепешку и не меньше тысячи апристов расстреляли потом на развалинах Чан-Чана[8].
– Вы были там? – в восторге вытаращился на него паренек. И Майта подумал: «Ему что революция, что футбольный матч – все едино».
– Я был в Уануко, в своей парикмахерской, – отвечал старик в шлепанцах. – И даже туда доносились отзвуки той бойни. У нас там апристов было немного, всех похватали-повязали по приказу префекта. Зловредный был офицерик… и большой женолюб… Полковник Бадулаке.
Кузина Алисия тоже пошла танцевать, и паренек, увидев, что у него остался единственный собеседник – старик в шлепанцах, – приуныл. Но тут заметил Майту и поднял стакан на уровень глаз: привет, старина.
– Привет, – ответил Майта и чокнулся с ним.
– Меня зовут Вальехос, – сказал тот, протягивая руку.
– А меня – Майта.
– Разболтался – и без пары остался, – со смехом сказал Вальехос, показывая на девушку с челкой, которую увел танцевать Пепоте, дальняя родня Алисии и Соилиты: – Будет так прижиматься – по роже получит!
Из-за тщедушной фигурки, безусого лица и очень коротко, почти под ноль остриженных волос он выглядел лет на восемнадцать-девятнадцать, но Майта понял, что на самом деле ему больше. По его манере держаться и говорить было ясно, что кое-что он уже повидал в этой жизни. Когда улыбался, зубы, крупные и белые, вдруг словно освещали смуглое лицо. Он чуть ли не единственный явился сюда в костюме и при галстуке, да еще из нагрудного кармана выглядывал платочек. Улыбка, не сходившая с лица, говорила, что человек этот прямодушен и порывист. Вытащив пачку «Инки», предложил сигарету Майте. Закурил сам.
– Удалась бы апристская революция 30-го года, другой петушок бы нам пропел, – воскликнул он, выпуская дым разом из ноздрей и изо рта. – Не было бы такой несправедливости и такого неравенства. Слетели бы с плеч кое-чьи головы – и Перу стало бы другим. Пойми, я не априст, но кесарю кесарево. Я – социалист, старина, сколько бы ни твердили, что социализм и армия несовместимы.
– Ты что – военный? – удивился Майта.
– Младший лейтенант, – кивнул Вальехос. – Выпущен в прошлом году, в Чоррильосе.
Черт возьми, вот это поворот. Теперь понятно, почему он так коротко острижен и откуда такой напор. Кажется, это и называется «прирожденный командир». Только странно слышать от офицера то, что говорит этот малый.
– Да, это был, можно сказать, судьбоносный вечер, – кивает сеньора Хосефа. – Потому что тогда Майта познакомился с Вальехосом, а еще потому, что мой племянник Пепоте – с Альси. Влюбился в нее и бросил свои замашки ветрогона и лоботряса. Нашел работу, женился на Альси, и вскоре они тоже подались в Венесуэлу. Правда, доходят слухи, будто там разбежались. Дай Бог, чтоб это слухами и оказалось. Узнаёте? Да, это Майта. Очень давняя фотокарточка.
На нечетком, пожелтевшем от времени снимке он выглядит лет на сорок или постарше. Снимок моментальный, сделан бродячим фотографом при плохом освещении на неопознаваемой площади. Шарф на плечах, лицо – какое-то растерянное, словно солнце вдруг ударило прямо в глаза или он стесняется позировать вот так, в людном месте, у всех на виду. В правой руке держит не то портфель, не то папку, не то сверток, и, несмотря на скверное качество фотографии, видно, как плохо он одет – мешковатые брюки, неладно сидящий перекошенный пиджак, сорочка со слишком просторным воротом, криво завязанный галстук с нелепо маленьким узлом. Значит, революционеры все же носили галстуки. Отросшие волосы всклокочены, а напряженно-серьезное лицо – не такое, как мне запомнилось: стало полней и мрачней. На снимке запечатлен человек безмерно усталый. Человек, который сегодня не выспался и много ходил, а может быть, придавлен какой-то давней и уже неизбывной усталостью, усталостью от жизни, подошедшей к некоему рубежу, и можно было бы решить – к рубежу старости, если бы, как в этом случае, позади не было ничего, кроме утраченных иллюзий, разочарований, просчетов, промахов, провалов, вражды, политического вероломства, жизни впроголодь, тюрьмы, полицейских участков, подполья, разнообразнейших заблуждений и ничего даже отдаленно похожего на победу. И все же на лице этом, измученном и напряженном, проступают и уцелевшая в неудачах скрытая цельность, неизменно на протяжении всех этих лет поражавшая меня, и юношеская чистота, способная вознегодовать на любую несправедливость, произошла ли она в Перу или где-нибудь на другом краю света, и праведная убежденность в том, что его единственная задача, подлежащая немедленному, неотложному выполнению, – переустройство мира. Да, необыкновенная фотография, во всей полноте запечатлевшая Майту в тот вечер, когда он познакомился с Вальехосом.
– Это я упросила его сняться, – говорит донья Хосефа, ставя фотографию на полочку. – Чтобы память осталась. Видите эти фотографии? Это всё родня, в том числе