На дворе в утреннем тумане ждут братья и родители. Как единственная выжившая дочь я всегда могла рассчитывать на поддержку и защиту родных, но по лицам братьев я вижу, что мое решение покинуть деревню им совсем не по душе. Между старшим, Дирком, и младшим, Лау, целая пропасть в возрасте: у мамы было несколько выкидышей, а все прочие наши братья и сестры умерли. Может быть, именно поэтому мы с Лау так близки: на нас возлагалась надежда, что мы восполним эту утрату.
Прощание длится недолго. Я всех обнимаю, родителей дольше всего. Лау как раз едет в Алкмар по делам и составит мне компанию. Это нелишне, учитывая, сколько у меня при себе денег.
– Скоро увидимся, – говорит отец. – На следующей неделе я повезу товар в Алкмар.
– Хорошо, пап. Ты знаешь, где я поселюсь.
Последний поцелуй, последние объятия, и мы расстаемся. Лау берет под мышку мешок с моими вещами, и мы поднимаемся на Восточную дамбу, ведущую к причалу. Я пару раз оборачиваюсь и машу родным рукой. Меня охватывают разные чувства, но сожаления среди них нет.
Путь до Алкмара долгий. Сидя посреди ящиков и корзин и прижавшись друг к другу, чтобы не замерзнуть, мы скользим взглядом по проплывающему мимо пейзажу. Тяжело груженный скиф[4] движется не очень быстро, но я привыкла. Этот путь я проделывала уже много раз и знаю каждый изгиб реки, каждую деревушку на берегу. На некоторых отрезках ветер вовсе стихает и мы почти перестаем продвигаться, так что лодочнику приходится браться за шест. Он наваливается на него всем весом, загоняет его в илистое дно и толкает судно вперед.
Я то и дело указываю брату на берег, болтая о том, что привлекло мое внимание, но он не очень-то разговорчив.
– Ты ведь уже не вернешься? – спрашивает Лау, когда я почти отчаялась завязать беседу.
– Конечно, вернусь. Буду иногда приезжать.
– Я бы на твоем месте не стал надолго задерживаться в Алкмаре. Мартин настраивает против тебя всю деревню.
– Ему верят?
– Не знаю. – Лау ненадолго замолкает, а потом продолжает: – Ты можешь уехать в Харлем или Амстердам.
Теперь замолкаю я.
– Так далеко? – выговариваю я наконец.
– Ну, не так уж это и далеко. Я хочу сказать, Трейн, что ты не должна думать о нас. Если в другом городе тебе… будет лучше, то уезжай. Мы знаем, что то, что о тебе болтают, неправда, но остальные не так в этом уверены.
– Нужно было дольше носить траур, дольше плакать.
Я поднимаю глаза на брата.
– Как ты думаешь, радоваться чьей-то смерти – это грех?
Лау кладет руку мне на плечо и притягивает меня поближе.
– Нет, – отвечает он. – В твоем случае это более чем оправданно.
Скиф выходит на озеро Алкмардермер, и мы проплываем деревню Акерслот. Лучи солнца пробиваются сквозь туман, растворяют серую завесу и приносят долгожданное тепло. Сильный ветер раздувает паруса и гонит лодку вперед по волнам. Вдали уже виднеются башни и стены Алкмара. И виселицы.
При виде зловещих столбов с болтающимися на них мертвецами меня передергивает. Я быстро отвожу глаза и вглядываюсь в лодки, снующие неподалеку от Акцизной башни.
Перед нами простирается сверкающая в свете солнца широкая гладь реки Зеглис. С обеих сторон по берегу люди идут в город, кто-то гонит перед собой нескольких свиней. Телеги трясутся и громыхают на кочках, какой-то бродяга еле успевает отскочить в сторону и не попасть под колеса.
Приблизившись к городской стене, шкипер швартуется. Мы с Лау поднимаемся на ноги и расплачиваемся. И вот уже идем по узкому деревянному мосту к Бревенчатому барьеру. Около Акцизной башни мы прощаемся: у Лау назначена встреча в трактире на Пивной набережной.
Он смотрит на меня, будто хочет что-то сказать на прощание, но не может найти нужных слов.
– Ну что, сестра, желаю тебе счастья. Когда буду в городе, зайду тебя навестить.
Он прижимает меня к себе.
– Не забывай, чтó я тебе говорил.
Я целую брата в щеку и забираю у него свой мешок с вещами. Мы смотрим друг на друга, улыбаемся и расходимся в разные стороны. Обернувшись, я вижу, что он глядит мне вслед. Я машу ему и сворачиваю направо.
Еще чувствуя скованность от долгого вынужденного сидения и прижимая к груди свой мешок, я выхожу к Затопленной земле[5]. На этом канале почти нет свободного места от прамов[6] и плоскодонок, повсюду грузят и разгружают товары.
Я иду по знакомым улицам на другой конец города, где над крышами возвышается Большая церковь. Через портал с Хоровой улицы захожу внутрь и медленно иду по величественному главному нефу с колоннами, мимо витражных окон к алтарю. Там я сажусь на переднюю скамью и закрываю глаза. Какое-то время я сижу так, прислушиваясь к собственному дыханию и неровному биению сердца.
И только успокоившись, вновь открываю глаза. Тишина, застывшая меж белых арок и стен, действует на меня умиротворяюще.
Я благоговейно складываю руки. Молюсь я о том же, что и в деревенской церкви Де Рейпа, но ощущается это по-другому. Как будто здесь, под могучими каменными сводами, мою молитву лучше слышно. Поможет ли она, я не знаю, но пока не чувствую облегчения. Склонив голову, выхожу из церкви. На улице я зажмуриваю глаза от яркого света и не сразу решаюсь вновь влиться в городскую суету.
Неподалеку от Большой церкви находится трактир и постоялый двор «Тринадцать балок», которым владеют мои друзья. Брехта со своим мужем Мелисом не бедствуют, потому что их заведение путешественники видят первым, когда входят в город через Песчаные ворота. Это большое здание со ступенчатым щипцом и кованой вывеской, призывно покачивающейся на ветру.
Холодными, почти окоченевшими руками я открываю дверь и облегченно вздыхаю, почувствовав окутывающее меня тепло. В небольшом обеденном зале яблоку негде упасть. Через толпу сидящих и стоящих людей я протискиваюсь к стойке, за которой Мелис разливает пиво. Брехта только что отошла к столикам с двумя кружками пенистого напитка в руках.
– Мелис! – Я перегибаюсь к нему через стойку.
– Трейн, привет! Как здорово, что ты здесь! У нас тут сейчас многовато народу, так что чуть позже поговорим, ладно? – спрашивает он, перекрикивая шум.
Я киваю и оборачиваюсь, оттого что кто-то положил руку мне на плечо. Это Брехта, ее темные кудри выбились из-под чепца и обрамляют лицо. Она целует меня в щеку и говорит:
– Вот ты и приехала! Есть будешь?
– Не откажусь.
Брехта скрывается на кухне и возвращается с куском хлеба и