Ей было трудно молчать о своей новой любви, но, кроме двух лучших подруг, она ни с кем не могла этим поделиться. Тем острее Таэко чувствовала свое одиночество.
Конечно, многие называли себя ее близкими друзьями. Некоторые даже постоянно уверяли, что всегда будут на ее стороне. Но Таэко прекрасно знала: стоит довериться этим людям, и через двадцать четыре часа про ее чувства станут судачить по всему городу.
– Да уж, на этот раз Таэко пала слишком низко. Подумать только – потерять голову из-за бармена в гей-баре!
– До сих пор мы были подругами, но с нас хватит! Мы не можем позволить себе заходить так далеко ради нее. Что о нас подумают люди?
Таэко прекрасно все это понимала и добросовестно играла свою роль, не доверяя никому. Обычно злое притворство окружающих забавляло ее, но сейчас оно стало таким удушливым, что она чуть не падала в обморок, не в силах это выносить.
«Кошмар. Кажется, я начинаю ненавидеть великосветскую ложь. Как же так получилось, что я больше не могу терпеть лицемерие?»
Можно сказать, что Таэко зарабатывала на жизнь ложью, и все ее существование было основано на лицемерии. Поэтому было очевидно, что, если она всерьез возненавидит искусство притворяться, ее жизнь перевернется с ног на голову.
Весной этого года в моде были длинные стройные силуэты, яркие узоры, красивые воланы, расклешенные юбки. Но все эти детали, все эти изобретения были одной большой ложью. И Таэко – кто, как не она? – знала это лучше всех. Как профессиональный модельер, она прекрасно это понимала. Все было чистой ложью, но единственный способ зарабатывать деньги – лгать. Никто не захочет платить за правду.
Наконец наступил день их слета.
На этот раз подруги снова договорились встретиться в районе Роппонги, в стейк-хаусе «Спикизи»[6], куда часто захаживали иностранцы. Стейк-хаус располагался в помещении, оформленном в стиле чикагских питейных заведений времен сухого закона: был даже глазок во входной двери, чтобы видеть посетителей. Встречу назначили на девять вечера – подстроились под расписание самой трудолюбивой из них. У Таэко, как назло, не было никаких дел, и она, не зная, чем заняться до девяти, в отчаянии вообразила, что даже боги сговорились против нее, чтобы заставить ее сгорать от нетерпения.
В конце концов она решила после работы заехать домой и не спеша переодеться перед встречей с подругами.
Таэко жила в многоэтажном доме неподалеку от своего ателье в Нинохаси, и ее одинокая жизнь в этой квартире на седьмом этаже была образцом независимости. У нее не было ни собаки, ни кошки, ни другого питомца, кроме нее самой, и этого было более чем достаточно. Конечно, случалось, что она приводила домой кого-нибудь из любовников с хорошими манерами, но не потерпела бы, чтобы мужчина пробрался в ее квартиру или поселился в качестве хозяина.
Ночи, проведенные в одиночестве, отличались друг от друга. Стоило Таэко влюбиться, и одиночество становилось для нее приятным и радостным. Возможно, причина крылась в ее холодности, но удовольствие и радость от этих одиноких часов возникали не из мечтаний о любимом мужчине. Нет. Ничье присутствие, даже умозрительное, не замутняло ее счастья: оно проистекало от осознания, что она богата, красива и у нее есть мужчина. В такие периоды своей жизни Таэко читала множество книг, спокойно отвечала на отложенные письма и наслаждалась музыкой у себя дома. Удовольствие от одиночества было истинным и чистым.
Когда Таэко не была влюблена, то же самое одиночество вгоняло ее в ужасную тоску, и ценность одинокой жизни уже не казалась очевидной. Ее настроение иногда взлетало до безумных высот, а минуту спустя она уже считала, что все лишено смысла. В такие периоды одиночество превращалось для нее в беспощадную борьбу.
В этот вечер Таэко наслаждалась счастливым одиночеством. Ей даже не нужно было думать о Сэнкити: счастье, которое она испытывала в одиночестве, служило лучшим доказательством присутствия этого молодого человека в ее жизни.
Таэко презирала комнаты «творческих личностей», заставленные бесчисленными диковинками, и окружила себя небольшим количеством вещей. Пол в гостиной покрывал великолепный тяньцзиньский ковер, который перешел к ней от отца. Венера из янтарного мрамора, высотой около метра, тоже досталась Таэко от отца – он привез ее как-то из Европы. Изящная бронзовая статуэтка оленя; еще два или три ценных предмета, включая картину Куроды Сэйки. Каждая вещь в ее квартире была тщательно подобрана, чтобы порадовать ценителей прекрасного с хорошим вкусом.
Приняв ванну, Таэко десять минут посвятила гимнастике, а затем не спеша оделась перед большим зеркалом в спальне. У нее не было ни мужа, который торопил бы ее, ни работы, оставленной на вечер; никто и ничто не мешало ей потратить на макияж и переодевание столько времени, сколько она хотела.
Таэко долго обдумывала, что надеть. Наконец остановилась на костюме с жакетом в стиле Неру, чье имя мир моды позаимствовал без разрешения. Костюм был пошит из чесучи[7], узелки которой, похожие на крошечные осколки нефрита, подчеркивали зеленые оттенки. На шею, дополняя образ, Таэко надела чокер из такой же чесучи.
Потом она перемерила несколько шляп и в конце концов взяла полуночно-синюю, подходившую к перчаткам того же оттенка. Туфли она выбрала итальянские, из коричневой кожи с узором «под тик» – они подходили к сумочке.
Когда Таэко наконец-то решила, что наряд ее удовлетворяет, на часах было уже без пяти девять!
19
– Мы целую вечность не виделись, а ты еще и опоздала! Боже мой, как ты помолодела за эти два месяца! Тебе легко можно дать восемнадцать. Точно не больше двадцати. Вот это да!
Едва Таэко зашла в «Спикизи», Судзуко принялась подшучивать над ней. Нобуко все это время курила сигарету и молча пускала дым, наблюдая за появлением Таэко с таким лицом, будто смотрела третьесортный фильм, на который потом придется писать рецензию.
У трех подруг давно вошло в привычку болтать под выпивку и любимые закуски. Судзуко пила «Дюбонне», Таэко – портвейн, а Нобуко в несколько мужской манере потягивала сухой мартини.
Сначала они поговорили о работе.
– Мне, – сказала Нобуко, – приходится смотреть все больше бестолковых и скучных зарубежных фильмов, от которых ни пользы, ни удовольствия. К тому же в области зарубежного кино много таких, знаете, интеллектуалов, якобы воспитанных на французской литературе. Но во всей этой кинопродукции нет ничего особенного, никакой свободы или живой искры. К тому же иностранные киностудии очень жадные. А