– Постой, а locos разве не люди?
– Я всего лишь бригадир, – пожимает плечами он.
На стене у главных ворот появляется табличка. El Cementerio de Los Cuentos Nunca Contados. Кладбище нерассказанных историй. Единственный способ попасть туда – это поговорить в маленькую черную коробочку у ворот. «Cuéntame»[66], – просит тихий женский голос. Расскажи мне историю. Только после этого ворота либо открываются, либо нет.
Первая посетительница
Первой, кто попадает внутрь по окончании строительства, становится Филомена. Она живет одна в опрятной розовой касите с бирюзовой отделкой через дорогу позади участка Альмы. В будни дом закрыт, так как она работает сиделкой с проживанием при пожилой женщине в хорошем столичном районе. Филомена, un alma de Dios[67], которая по выходным прибирается в церкви, не блещет умом, по крайней мере, так утверждают слухи, поскольку она очень молчалива. Она никогда не была замужем, и ее уже беспокоят первые возрастные недомогания. У нее по-прежнему стройная девичья фигура, поэтому прохожие частенько свистят и кричат ей вслед, пока она не оборачивается, удивляя крикунов своим морщинистым, зрелым лицом.
Насколько кому-либо известно, а баррио гордится тем, что в курсе дел всех и каждого, у Филомены нет ни родни, ни бывшего мужа или любовника, который бросил ее ради другой женщины, ни детей, которые отправились в Эль Норте в поисках лучшей доли. С женщинами так бывает: иногда они закрываются еще прежде, чем открыться. Некоторые цветы никогда не расцветают. Либо расцветают слишком рано или слишком поздно, Бог его знает почему. Падре Рехино посвятил этому наблюдению несколько проповедей.
В субботу днем, возвращаясь домой на выходной, Филомена останавливается у ворот. Она не знает, что на нее нашло. Она смотрит налево, направо, затем нажимает кнопку. Женский голос просит рассказать историю. Филомена привыкла подчиняться приказам.
– Меня зовут Филомена, – начинает она. – Soy Católica[68]. Я одеваю святых в церкви. Я ухаживаю за вьехитой[69] в столице. В Нуэва-Йорке у меня есть сестра, Перла. Ее муж Тесоро – никчемный sinvergüenza[70]. А еще у меня есть два племянника, Пепито и Хорхе.
Больше Филомене нечего рассказать. Ворота остаются закрытыми. Очевидно, то, что она рассказала, не является историей. Она зажмуривается, словно пытаясь выдавить историю из головы. С мангового дерева прямо за воротами доносится пение птицы. «Одна маленькая птичка напела мне», – говорят старики в кампо, прежде чем поделиться пикантной сплетней, которая увлекает даже самых равнодушных. Может быть, именно это голосовая коробка и подразумевает под историей – что-то более похожее на chisme[71].
Филомена вспоминает историю, которую рассказала Перле много лет назад, накануне отъезда сестры с Тесоро в Нуэва-Йорк. Эта история стала причиной разрыва между сестрами. Перла обвинила Филомену в зависти. Ее младшая сестра просто хотела удержаться любой ценой, тем самым лишая Перлу шанса на лучшую жизнь. «Никогда больше со мной не разговаривай!» – закричала Перла. Это было тридцать лет назад. С тех пор сестры не разговаривали друг с другом.
Слова Перлы заставили Филомену замолчать. За исключением исповедей священнику, необходимых фраз и тихих ответов на работе и в повседневной жизни, Филомене нечего сказать. «Крысы съели твой язык?» – поддразнивают ее местные.
Но теперь, когда она стоит перед воротами, крысы с интересом возвращают ей язык. Филомена рассказывает свою историю во второй раз, изливая душу маленькой коробочке.
– Colorín colorado, este cuento se ha acabado, – заканчивает она заклинанием. – Es verdad[72], – добавляет она, не желая, чтобы ее снова обвинили во лжи.
И – надо же! – ворота распахиваются.
Внутри Филомена сталкивается с женщиной, которую все называют доньей, и та тепло приветствует ее и хвалит ее историю. Филомена осмеливается задать вопрос. Она слышала, что это кладбище не для людей.
Так оно и есть. Разве Филомена не читала надпись на табличке?
Филомене не хочется признаваться в своем невежестве. Стоит людям узнать, как они начинают относиться к ней пренебрежительно, словно она не заслуживает их внимания, или, что еще хуже, жалеют ее. Дочери ее вьехиты догадались, но вместо того, чтобы ее уволить, они помечают лекарства матери разными цветами. «Дай маме пилюлю из пузырька с синей меткой и ложку микстуры с красной меткой на завтрак, желтую таблетку на обед» и так далее – радуга лекарств день-деньской.
Обходя вопрос о том, что написано на табличке, Филомена указывает на скульптуры птиц, бабочек, рыбы с полным брюшком букв.
– Это camposanto[73] для животных?
– Это кладбище для историй, – отвечает женщина.
– Con su permiso[74], как можно похоронить историю?
– Куда девается история, если ее никогда не рассказывают? – отвечает женщина вопросом на вопрос.
Куда подевалась история, которую она рассказала своей сестре, за годы ее молчания? Раньше Филомена никогда не задавалась этим вопросом.
Она выходит с кладбища с сияющими глазами и неземной улыбкой, как у святых, которых она одевает в церкви. За воротами собрались несколько соседей. Распространился слух, что, кто бы мог подумать, из всех людей внутрь попала именно Филомена.
– Ты говорила с доньей? Она сказала, кого там будут хоронить? Что написано на могилах? – Соседи засыпают ее вопросами.
Им Филомена тоже не собирается признаваться, что не умеет читать. Она скажет только то, что там повсюду стоят коробки, заполненные, насколько она может судить, бумагами. Чтобы соседи не приняли ее за одержимую, она не признается, что, когда прогуливалась по гравийным дорожкам, к ней на каждом шагу обращались молодые, старые, богатые, бедные, мужские и женские голоса, рассказывающие истории.
Ничто не препятствует
Каждый раз, когда кто-нибудь замечает, как на кладбище въезжает пикап Альмы, об этом расходится молва. У ворот в ожидании выхода доньи собирается толпа. Несколько храбрецов подходят к интеркому. Расскажи мне историю.
Мне напела одна маленькая птичка… Había una vez…[75] Cuentan los viejos…[76] Какой-нибудь скандал в новостях, кто с кем спит, что fulano сделал или сказал fulana[77], пикантный chisme[78], свежая сплетня или сюжет мыльной оперы (последнее, похоже, никогда не срабатывает).
Стоит воротам открыться, как просители бросаются вперед, толкаясь, пихаясь, утверждая, что они первые, и окружая пикап. Раздаются крики: «Донья! ДОНЬЯ!» – как будто работу получит тот, кто будет кричать громче всех.
– Мне нужна работа! Por favor, doñita[79].
Местные упорно называют ее доньей. Из-за запутанных слогов и зубодробительных согласных псевдоним оказался слишком сложным. «Зовите меня Альма, – твердит она им, – просто Альма, пожалуйста».
– Сжальтесь надо мной! – умоляет беззубый полупьяный мужчина. – Мне нужно