– Слушайте, девочки, если вы мне не доверяете, забудьте об этом!
Она уже готова была нажать кнопку «Выйти из конференции», но тут вмешалась Консуэло:
– Я не против отдать его Альме.
Немного поворчав, остальные последовали ее примеру, и Альма стала владелицей пятнадцати с лишним тареа пустующей земли к северу от города, рядом со свалкой.
Позже тем же вечером Консуэло позвонила и пожаловалась на перепалку, которая завязалась после того, как Альма вышла из конференции со своим единственным приобретением. Какие кому достались участки, кто с кем теперь не разговаривает – Альма порадовалась, что ее не втянули в это, но она не прочь была послушать. Грязь, которую они все любили. Это давало им общую почву, где они могли пустить корни и оставаться семьей теперь, когда не стало мами и папи.
– Итак, скажи мне, Сестра По Духу[25], – сказала Консуэло, пытаясь докопаться еще до какой-нибудь грязи. – Зачем тебе этот участок на самом деле?
– Ну, Утешение[26], – шутливо ответила Альма. – Как я уже сказала, я не совсем уверена.
Она объяснила, что ей снятся сны. В последнем Альма стояла в месте, покрытом буйной растительностью, пейзаж которого напоминал Доминикану. К ней направлялась женщина в длинной юбке и тунике со множеством крошечных зеркалец – наряд, похожий на индийские, которые они носили, когда были подростками-хиппи, и которые сводили мами с ума. («Я попаду в Бельвю!»[27] – грозилась та, зная, что в этой стране туда отправляют сумасшедших.) Когда женщина подошла ближе, Альма увидела, что это Шахерезада.
– То есть ты? – спросила Консуэло.
– Думаю, да.
– И чего же хотела Шерризада?
С тех пор как Альма взяла псевдоним, прошло почти тридцать лет, а ее сестры все еще спотыкались о Шахерезаду. Справедливости ради, как и большинство людей: это имя представляло собой ближневосточный базар звуков и согласных, сочетающихся так, что они будто лязгали друг о друга.
– Она хочет, чтобы я похоронила свои брошенные черновики. Истории, которые мне не удалось воплотить в жизнь.
– Я-а-асно… – протянула Консуэло с интонацией сиделки, ухаживающей за душевнобольными в Бельвю. – Но что значит «не удалось»? Ты опубликовала тонну книг.
Едва ли тонну, но сестре, которая предпочитала истории в форме фильмов или сплетен, плодовитость Альмы казалась необычайной. Ладно, не будем называть это неудачами. Скажем так, она готова к любому результату, ожидающему ее письменные повествования.
– В общем, ты хотела знать, зачем мне участок? Там можно будет похоронить эти истории.
Лучше не упоминать, что она и сама подумывает туда переехать.
– Если он нужен тебе только для этого, я заплачу за камеру хранения.
– Это не одно и то же. Если бы Гуннар умер, ты бы поместила его в камеру хранения?
– Я бы поместила его в камеру хранения прямо сейчас, если бы мне ничего за это не было!
– Да брось, ’manita[28], – рассмеялась Альма. Когда нежность доходила до краев, она выливалась в испанский.
– В любом случае, Сестра По Духу, где бы ты ни оказалась, надеюсь, ты будешь рядом и поможешь мне справиться с последствиями всех этих истерик. – Она помолчала. – Обещай, что будешь осторожна.
Далее последовали страшилки о росте преступности, которые Консуэло слышала от семьи на родине. Их кузины там наняли телохранителей.
– Со мной все будет в порядке. Я же не собираюсь разъезжать на «Мерседесе» с шофером.
– Только не разбивай мне сердце и не дай себя убить, – сказала Консуэло в заключение.
– Буду иметь это в виду, когда придет смерть с косой. Я просто скажу ей, что не могу разбить сердце Утешения.
– Правильно. Скажи этой сволочи, что я первая! – Между сестрами возникло новое соперничество. Вместо того чтобы спорить, кто любимица родителей, кто самая красивая, кому достанется место у окна в машине или у прохода в самолете, теперь они соревновались, кто первой умрет.
Альма отправилась туда, чтобы подписать бумаги о разделе имущества и осмотреть свой участок. На пятнадцати с лишним тареа царил беспорядок: разросшиеся сорняки, разбитые бутылки, невыносимая вонь мочи и фекалий. Бродили тощие дворняги. Через дорогу от участка женщина, входившая в розово-бирюзовую каситу[29], обернулась и помахала рукой. Вот и все добрососедство. Большинство жителей баррио наблюдали за ней, придержав обычное доминиканское дружелюбие, вероятно, до тех пор, пока не поймут, что она задумала.
Возможно, страшилки Консуэло – не просто истории. Возможно, соседи оценивают ее, как Эль Куко[30] из детских сказок.
По привычке, выработанной за годы писательства, Альма продолжила придерживаться своего плана. Когда рукопись застревает на мертвой точке, нужно продвигать ее вперед. Нужно воплотить ее в жизнь силой своей любви. До поры до времени это срабатывало.
Тем не менее, привыкнув быть одной из стаи сестер, Альма, как правило, была храбрее во множественном числе. Ей нужен был соратник, кто-то, кто знал бы страну, в которой она не жила бóльшую часть своей взрослой жизни. Много лет назад на одной из своих книжных презентаций в Доминиканской Республике она познакомилась с художницей, которая подошла к ней с большим портфолио из эстампов, фотографий своих скульптур, галерейных брошюр, размытых ксерокопий статей о своем творчестве. Альму раздражало, когда люди на автограф-сессиях не считались с теми, кто дожидался своей очереди. Но она знала, что не стоит быть невежливой. Большинство поклонников, которые приходили на эти мероприятия, утверждали, будто состоят с ней в родстве, что было не так уж маловероятно на крошечном острове.
– Брава, – представилась женщина. Ни фамилии, ни претензий на родство. Ее визитной карточкой было творчество.
Альма влюбилась в дикие и свирепые творения Бравы, высоченные резные фигуры и большие картины, контрастировавшие с миниатюрностью своей создательницы. Но, как и ее искусство, личность Бравы была колоссальной: она была огненным шаром, разбрасывающим искры. Никаких мучительных правок и сомнений в себе, которые одолевали Альму. Брава радовалась своему творчеству, как маленькая девочка, которая шлепает по лужам, пытаясь чашка за чашкой перелить океан в ров, окружающий ее замок из песка, и верит, что у нее получится.
Маленькая двухкомнатная квартирка Бравы ломилась от громадных полотен, простирающихся от пола до потолка; эстампов, которыми можно было бы украсить целую анфиладу комнат; скульптур из папье-маше, части которых приходилось собирать во дворе. Альма застала Браву на стремянке: та вылепливала пальцы женщины, которая сдирала кожу со своей груди. В ее грудной клетке была заточена птица с распростертыми крыльями, отчаянно пытающаяся вырваться.
Брава спустилась со стремянки и встала рядом с Альмой. Если бы не