Альма поделилась тем, что помнила о своих снах, а также своими смутными планами. Ей нужно было место, чтобы похоронить свои неоконченные работы, место, посвященное всем тем персонажам, которые так и не получили возможности рассказать свои истории. Она хотела вернуть их домой, к родному языку и земле.
– Что думаешь? – спросила она в заключение, наконец взглянув на Браву. Она старалась не смотреть в ее сторону, чтобы не потерять веру в свою затею, если та закатит глаза или снисходительно улыбнется.
Брава мгновенно все поняла. Не нужно ничего объяснять, цитировать Йейтса или Библию, бояться, что тебя назовут loca во избежание слова «чокнутая», как будто оскорбления допустимы, если наносятся на их родном языке. Почему, ну почему Брава не была ее сестрой вместо ее сестер?
А она уже делала наброски на бумаге, расстеленной, как скатерть, на верстаке:
– Я могу сделать гипсовые tumbas[31], надгробия для каждой книги, написать на них имена твоих персонажей с отрывками из твоих черновиков, lo que tú quieras[32]. Мы можем закопать коробки под ними. ¿Qué te parece?[33]
– У меня много коробок, – предупредила Альма. Это было неотъемлемой частью ее одержимостью исправлениями: ничто ее не удовлетворяло. Столько персонажей, покинутых на середине повествования из-за того, что она не могла идеально описать завитки их волос, пигментные пятна на руке старика или перипетии жизни. Столько предложений, выброшенных за отсутствием меткого глагола. Разве она не знала, что искусство может быть и милосердным?
– Я не хочу отрывать тебя от твоего собственного творчества. – Альма указала на гигантскую женщину с полусформированной рукой.
– Мое творчество, твое творчество. Querida[34], это все едино. – Брава была готова броситься в омут с головой, тогда как Альма все еще колебалась, окуная палец ноги на мелководье. – Ты окажешь мне услугу. Полюбуйся на эту каморку. – Брава взмахнула руками, кисти которых, казалось, принадлежали более крупному человеку. – Мне нужно больше места для творчества. Для твоих персонажей это станет cementerio[35], а для моих – садом-галереей.
Вместо рукопожатия женщины заключили друг друга в abrazo[36]. Это было все равно что обнимать одновременно и ребенка, и джинна, запертого в бутылке. Они не размыкали объятий, пока не возникло удушающее чувство неловкости: ты – это ты, а я – это я. Они со смехом отстранились друг от друга.
Прежде чем вернуться в Вермонт, чтобы упаковать свою старую жизнь и выставить дом на продажу, Альме нужно было найти жилье. Она подумывала, не попросить ли Браву поселиться вместе. Но два джинна не ужились бы в одной бутылке.
– Почему бы не построить дом на этом участке? – предложила Брава. Строительство здесь обходилось гораздо дешевле, чем в Штатах. Брава, вероятно, заметила беспокойство на лице Альмы, потому что добавила: – Каситу, – уменьшительное, сделавшее дом успокаивающе маленьким.
Но Альма беспокоилась не из-за размеров дома. В мыслях у нее появился призрак всех похищений, изнасилований и убийств, вызванный Консуэло во время их телефонного разговора. В том-то и проблема с историями. Попав в голову, они становятся чем-то вроде цифрового отпечатка, который невозможно стереть. Ее кузины наняли для защиты guachimanes[37]. Альма не будет водить «Мерседес», но она американка с большим знаком доллара, подобным алой букве на груди, и синим паспортом в сумке.
– А это безопасно? – спросила она.
Брава недоуменно рассмеялась:
– Mujer[38], кто, по-твоему, там живет? – Старый силлогизм, о котором часто забывали привилегированные жители охраняемых поселков. – Там живут люди. Ты человек. Следовательно, там можешь жить и ты.
Альма пристыженно потупилась.
Тем не менее ее стилем всегда было не спешить менять свое мнение. Тяга к бесконечным исправлениям была свойственна ей не только в творчестве, но и в жизни. Однако, позаимствовав связи и браваду Бравы, Альма проконсультировалась с архитектором по поводу того, чтобы, может быть/возможно/quizás[39], построить на недавно приобретенном участке маленький домик. Что-нибудь без изысков, милое и простое, как детский рисунок: входная дверь, окна с обеих сторон, похожие на два глаза, ярко окрашенные стены, как у розово-бирюзовой каситы, которую она видела через дорогу от участка и откуда ей помахала женщина. А над всем этим вечно улыбающееся солнце излучает свое благословение. Видите? Мир безопасен, люди счастливы.
Пока же Альма спросила своих богатых кузин, нельзя ли ей пожить в их пляжном домике.
– Мне нужна только одна комната на месяц или около того, – добавила она, стесняясь доставлять им неудобства.
– Оставайся сколько захочешь, – заверили они ее. – Не проблема. Мы им почти не пользуемся. Эй, может, ты вдохновишься и будешь писать как заведенная.
Ее familia[40] все еще воображала, будто Альма выдает по роману каждые пару лет. Никто из них не был большим любителем чтения, так что они бы не заметили разницы. Ее книги лежали на их кофейных столиках в качестве пресс-папье.
Альме было неловко занимать место отдыха кузин и еще больше увеличивать свой долг благодарности. Что она могла предложить взамен? Ее маленький дощатый дом в Вермонте едва ли соответствовал стандартам ее familia и годился разве что для их горничных и садовников. Не говоря уже о том, что скоро ей предстояло его продать.
– Тебе не обязательно с нами расплачиваться. Мы можем повесить табличку на дверь. Вместо «Здесь спал Джордж Вашингтон» мы можем сказать, что здесь писала свои романы наша famosa prima[41].
Они гордились Альмой, сделавшей себе имя в странах первого мира, которым они все подражали и к которым стремились. Увы, псевдоним не отсылал к их общей фамилии. Из-за узколобости мами familia лишилась повода для гордости.
Хотя Альма не всегда соглашалась с их политическими взглядами, она пользовалась преимуществами, которые давала принадлежность к большой семье. Она выросла с кузенами и кузинами, их кровь текла в ее жилах, они были костью от ее кости, плотью от ее плоти, их истории были частью ее истории.
По возвращении в Вермонт Альма утонула в хлопотах, которые влечет за собой окончание одной жизни – еще при жизни – и начало другой. Каждый раз, когда ее охватывал приступ паники или нерешительности, она успокаивала себя строчкой из любимого стихотворения: «Практикуйте воскрешение»[42]. Навык, который было бы полезно освоить на будущее.
Более-менее приняв решение (мосты она