— Те, кто со штуцерами! — заорал Даго. — Десять выстрелов. Бей по знати. Их там много. Пуля сама цель найдет. Бить поверх голов! Когда на сотню шагов подойдут, цельтесь не выше макушки!
Раздался грохот беспорядочных выстрелов, а сквозь клубы дыма, окутавшего центр эдуев, едва было видно врага, не ожидавшего подобной подлости. Они ведь еще не то, что построиться, собраться не успели. Даже риксы не проехали вдоль строя, собирая восторг воинов, а это и вовсе против всех обычаев. Разве можно так начинать бой? И разве могут пули из хейропиров лететь так далеко? Десять выстрелов сделали быстро. Так быстро, что на флангах и понять не смогли, а что тут вообще происходит. И почему на месте центра, где в ударный кулак собрались лучшие воины двух народов, зияет зловещая прореха. Две сотни людей и коней лежали на земле убитыми и ранеными. Хотя раненых оказалось совсем мало. Попадание в туловище или голову приносило мгновенную смерть, а в ногу… Лучше бы пуля попала в голову. Раздробленные голени висели на лоскутах кожи, а руки порой и вовсе отрывало напрочь. Арверны спешно построились, смыкая ряды. Они так и не поняли, что по-старому с ними воевать больше никто не станет.
— Еще десять выстрелов! — скомандовал Даго, увидев, как вражеское войско беспорядочно двинулось вперед, набирая ход. И арверны, и аллоброги идут несмело, без привычного задора. Они ждут, когда бронированный кулак конницы сокрушит центр, разорвет его пополам и вытопчет железными копытами. И тогда они бросятся добивать бегущих, свирепея от пролитой крови. Но тут и не пахнет привычной войной. Конница выбита до начала битвы, а эдуи, словно последние трусы, спрятались за деревянными ежами. Разве так воюют настоящие воины?
Снова раздался грохот, и снова центр эдуев окутал дым. Клейты, вспотевшие от усердия, подавали господам заряженное оружие, и смерть летела без остановки, лишая арвернов и аллоброгов лучших людей.
— А-а-а! — истошно заорал один из стрелков, закрыв ладонями обожженное лицо. Штуцер в его руках разорвало. Даго смотрел на ствол, распустившийся уродливым цветком, и медленно наливался кровью. Он понимал, что один из слуг все-таки засунул пулю в ствол не тем концом.
— Кто? — страшным голосом прохрипел Даго, и один из клейтов вышел вперед, понурив голову. Свистнул меч, и разрубленное до грудины тело упало наземь, заливая все вокруг кровью.
— Следующий, кто ошибется, умрет на тупом колу, — пообещал Даго, обведя слуг жутким взглядом. — Его будут поить, укроют от солнца, и даже птицам не позволят клевать его глаза. А если он убежит, то умрут его жена и дети. Вы хорошо меня поняли, сучьи дети?
— Да, господин, — нестройно ответили те.
— Дерьмо! — расстроился Даго. — Плохая мысль была черни оружие дать. Буду амбактов учить, пока кулаки в кровь не собью.
— Ну ты смотри! — дрогнувшим голосом произнес Тарвос. — Великие боги! Да как бы в штаны не наложить!
Центр вражеского войска практически перестал существовать. Конницу выбило почти всю, а остатки воинов, стоявших там, попросту разбежались. Между двумя народами образовалась широкая просека, заваленная мертвыми и умирающими. А нарочитая роскошь оружия и одежды убитых только усугубляла ужас остальных.
— Отец! — с удовлетворением произнес Даго, увидев белоснежного жеребца, на котором восседал одетый в мантию седой старик с посохом. Все идет так, как они втроем и решили. Он, Дукариос и Тарвос. Война теперь совершенно другая. Аллоброги и арверны остановились, не желая идти дальше. Мало осталось вождей, слишком мало.
Дукариос выехал из рядов конницы эдуев, которые тоже с ужасом смотрели на произошедшую бойню. Перед ними в десяти шагах стояли злейшие враги, но не смели пойти дальше. Два десятка друидов вышли из рядов эдуев и подняли руки крестом. У них нет оружия, и они готовы умереть.
— Эта война неугодна богам! — пронесся над полем гулкий голос Дукариоса. — Остановитесь, или они покарают вас! Опустить оружие! Переговоры!
— Да убей меня гром, — прошептал Даго, глядя, как аллоброги и арверны пятятся назад, оставляя своих убитых. Им сейчас не до них. Они в одном шаге от того, чтобы задать стрекача. Десятая часть войска погибла, даже не успев скрестить оружия с врагом. И это была его лучшая часть. Подлая война! Не по-людски дерутся эдуи. Все обычаи нарушены. Нет чести в такой победе. Так думали тут все, и даже сами победители.
* * *
Боги сохранили жизнь Синорикса. Опозоренный род не удостоился чести занять центр, а потому уцелел весь. Из его воинов ни один даже ранен не был. Такая вот насмешка судьбы. По всему выходило так, что теперь этот род самый сильный в народе арвернов. И будучи неглупым человеком, всадник размышлял, а не было ли все это неким знаком богов. Видимо, было, потому что самый почитаемый в Кельтике друид вдруг произнес.
— Благородные, Синорикса, отца моей невестки, сберегли боги. То, что казалось вам позором и бесчестьем, стало их благословением. Нам не дано понять тех путей, которыми бессмертные ведут нас. Где те люди, которые смеялись над тобой, Синорикс? Большая часть из них мертва или умрет к утру. Те, кому повезло, уже никогда не сядут на коня. Разве смеем мы противиться промыслу богов?
— Нет! Нет! — раздалось вокруг. Ополовиненная знать арвернов замотала косматыми головами.
— Признаешь ли ты своим родственником моего сына и меня самого, благородный Синорикс? — продолжил друид. — Даешь ли ты благословение на брак своей дочери Эпоны и моего сына Бренна? Сами боги его уже дали, подарив нам внука.
— Я дозволяю этот брак и признаю род Ясеня своей родней, — уверенно ответил Синорикс и горделиво посмотрел на сородичей.
Всадники арвернов стыдливо прятали друг от друга глаза. Ведь все они теперь выглядели дураками, а Синорикс, которому отказали в уважении, вдруг стал любимцем бессмертных и родственником победителя. А еще он сохранил всю свою конницу, внезапно став сильнее всех. В одно мгновение мир перевернулся с ног на макушку. Сомневаться в словах великого друида здесь и в голову никому не пришло. Раз он это сказал, значит, так оно и есть. Война неугодна богам, а потому ей не бывать. Арверны забыли про старые обычаи и были наказаны за это.
— Благородный Атис, — друид повернул голову к аллоброгам. — Раз твоего отца здесь нет, то твой народ