— Трусы эти арверны! — снова раздалось из строя.
— Ну ты, вояка, всему легиону задницу надрал бы, — насмешливо произнес Агис. — Там урожденные всадники побоялись воевать. Наверное, потому, что тебя с ними не было.
Строй грохнул веселым смехом, а рыжеватый паренек побагровел от стыда и закрыл рот. Арверны — враг старинный, но никто и никогда их в трусости обвинить не мог. Они всегда отважны были, да и воевали честно.
— Я даю вам последний шанс, щенки, — Агис тяжелым взглядом окинул строй. — Все, кто службу по здоровью не потянул, уже ушли домой. Теперь уйдут домой те, кому солдатские порядки не по сердцу. Не держу. Кто не хочет служить, пусть идет прямо сейчас, потому что потом уйти будет нельзя. Вы дадите присягу своему роду, и непослушание будет караться без жалости. За непослушание в бою — смерть на месте, за побег — виселица, за измену — костер. Думайте до заката. Скоро собирать брюкву. Вы еще успеете.
Строй мрачно молчал, а потом вышли двое и, не оборачиваясь, пошли прочь. Агис облегченно выдохнул. Всего двое. Остальные стоят, сопят мрачно, но не уходят. Потому как уже почувствовали себя настоящими воинами, воспарили над убогой сельской жизнью, где от урожая до урожая прозябают их семьи. Все они младшие сыновья, и всем им нет места на отцовых наделах. Про них уже забыли дома, выдохнув с облегчением, что ушел лишний рот.
— Сотник, а когда нам оружие дадут? — раздался голос из строя.
— Нале-во! — рявкнул Агис. — Бегом, марш! Три круга вокруг лагеря! Потом на занятия! Сегодня щит и копье! В смысле древко без наконечника. Дай вам настоящее оружие, еще поубиваете друг друга, дурни. Чего глаза вылупили? Палок всыпать? Бегом, я сказал!
Лагерь будущего войска поставили неподалеку от Кабиллонума, четверть часа неспешным шагом, а на коне и того быстрее. Правильный квадрат из вала и частокола, который выстроили будущие солдаты собственными руками. На этом этапе тоже отсеялась треть. Мудрый Дукариос как знал, набрав в сотню двести отроков из самых что ни на есть бедных семей. Часть из них и вовсе щеголяла коротким, уродливым ежиком. Эти парни рождены рабами, и за то, чтобы отрастить волосы, были готовы на все: копать, бегать по кругу и терпеть побои. Агис примечал самых злых и жалел, что всем волосы остричь нельзя. Такого унижения здесь не вынесет никто, даже бывшие невольники. Длинные, красивые волосы — это честь и главная мужская красота. Кельт может быть кривым, косым и хромым, но он всегда нарядно одет, а его волосы и борода расчесаны волос к волоску.
Агис посмотрел на столб пыли, поднятой босыми пятками отроков, и пошел в сторону своего дома, выстроенного на краю лагеря рядом с жилищами десятников. Хорошие дома, просторные, на две комнаты. У него даже собственная спаленка есть, где они с женой милуются.
— Лавена! — крикнул он, втягивая носом аромат еды. — Пришел я, обед подавай.
Пышная, румяная баба повернулась к нему и широко улыбнулась. Они хорошо поладили. Вдова лет тридцати с четырьмя детьми приглянулась ему сразу. Легкая она какая-то, светлая. Готовит хорошо, и задница у нее упругая, что особенно важно. Агис сел за стол и жадно лапнул ее прикрытый юбками тыл. Она игриво стукнула его по руке и смущенно заулыбалась.
Лавена была довольна своей жизнью. Корова теперь есть, козы и овцы есть, зерно дают. Да она и мечтать не могла о таком счастье. С тех самых пор, как потеряла мужа, погибшего при набеге лингонов, с хлеба на воду перебивались. А уж когда будущий супруг ей разноцветные бусы подарил, да еще и красивые слова сказал, коверкая непривычный язык, она и вовсе голову потеряла. Ей бывший муж такого не говорил, и простая баба, не привыкшая к церемонному обращению, растаяла, как первый снег.
— Асисселлос, — она окинула его жарким взглядом. — Дети-то ушли скотину пасти. Может, поешь, да и поваляемся немного?
Агисселлос, — подумал солдат. — Маленький Агис на ихнем. Аж сердце защемило, так мне тут хорошо. И чего мы кельтов дикарями считали? Ну воины плохие, так это обычное дело. Из варваров на западе правильной войне никто не обучен. Зато живут сыто. Не хватило зерна, пошел и оленя взял. Или зайца петлей удавил. Или сети в реке поставил. У нас в деревнях как бы не хуже народ живет, а в лес даже не думай зайти. Увидят оленину, повесят тут же. Потому как не мясо это, а господская забава.
Агис жадно облапил жаркое, льнущее к нему тело, а потом потащил жену за щелястую дверь. Про стынущий на столе обед он уже позабыл.
* * *
Дагорикс вел армию эдуев в самое сердце Арвернии. Они уже опрокинули наспех собранное войско соседей-южан, и те разбежались по своим уделам, решив запереться в родовых гнездах и защищаться до последнего. Только просчитались они, думая, что война пойдет, как прежде. Усадьба за усадьбой полыхала веселым пламенем, а неприступные когда-то твердыни брались походя, словно играючи. Сначала выносили пушками деревянные ворота, потом расстреливали картечью вышедших на бой арвернов, а потом в городки, сидевшие на скалистых холмах, заходила пехота и добивала тех, кто еще сопротивлялся. Многотысячные стада погнали на север, в Эдуйю, а рабов, тканей и золота взяли столько, сколько не брали никогда. Арверния — богатейшая страна. Здесь золото моют, монету свою бьют, выделывают железо, кожи и ткани. И вот теперь караваны телег, влекомые флегматичными быками, шли в Бибракту день и ночь напролет. Везли все, что находили в усадьбах знати. От сундуков с золотой посудой до кип кожи и мешков с зерном. Гнали молодых, пригожих баб с маленькими детьми. Гнали лучших во всей Кельтике лошадей. Мудрейший Дукариос приказал разорить новые провинции ванакса дотла, не оставив там ни деревни, ни козы, ни даже яблони и виноградника. Только пустая земля и голодные люди, которые никогда больше не породят из себя новую знать. Крестьян Дукариос убивать не велел, а вот воинов приказал не щадить. Семьи знатных всадников и вовсе изводили до последнего человека, карая их за вероломство. Как никак Синорикс приходился эдуям родней, и они по праву мстят за его смерть.
Даго с ленивой