«Ага, никаких, — подумал юноша, не спеша отправляя в рот оставшийся ломоть оленины. — Вся ж щедрость из припасов корчмаря. А какой себе чин насочинял, а? Эвона как завернул. Не у каждого князя именование такое длинное. А все ж, как ни крути, Кривоня и есть!»
Толстяк, которому неведомы были пасмурные мысли молодца, взирал на того с самым нежным видом, подперев складки подбородка пухлыми руками. Словно сына родного после многих лет разлуки повстречал.
Отер кинул беглый взгляд на дядьку, и тот нахмурился, давая понять, что лелейный староста неспроста притащился в корчму следом за ними. Жирный пройдоха явно что-то хочет. Парень незаметно кивнул, откинулся к стене и с ленцой бросил:
— А что, голова, беда какая у вас здесь? Я у корчмаря вот хотел вызнать, да он все отнекивается.
— Ой, да из него разве чего вытянешь, — Кривоня уже растянул улыбку так, что, казалось, морда его треснет поперек. Аж складки перед ушами образовались. — Молчун известный. Старый вояка.
И тут же, в мгновение ока переменив личину на скорбно-серьезную, вздохнул:
— А у нас да, у нас беда… — Он опустил глазки на стол, сообразив самый сокрушенный вид, и добавил негромко. — Чудище нам докучает… Вий.
От юноши не укрылось, как на краткий миг в него был пущен едва заметный колючий холодный взгляд головы. Что, богатырь, не струхнул?
За спиной Кривони длинно и витиевато выбранился дядька.
— Так с чего ты, голова, решил, что-то Вий вам докучает?
Они вот уже без малого часа два сидели в корчме, гутаря про беду, что на деревеньку обрушилась. Вся закуска давно была подъедена (прижимистый хозяин не спешил нестись с добавкой, а Отер и не настаивал), и на столе перед старостой и молодцем сменялись лишь кувшинчики с брагой. Других посетителей, коль не считать облюбовавшего скамью у входа дядьки да присевшего на край дальней бочки Пертстри в едальне так не объявилось. То ли и впрямь чудище невиданное застращало, то ли понимали, что не след лезть, когда Кривоня важный разговор ведет с пришлым.
— Мы поначалу, как эта махина ворота проломила, подумали, что может какой упырь разожравшийся аль утопляк с голодухи берега попутал да ломанулся в деревню посреди бела дня. — Староста глотнул крепкого и утер рукавом холеной рубахи губы. Неприятно причмокнул. — Молодчики-то наши все ребята бывалые, крепкие, не один раз набеги всякой дряни отражали. Ну, они и в копья… Видал, небось, что от запоров наших осталось. А значит и пыль видел черную, что по земле стелется…
Юноша только кивнул. Хоть и мельком, а заметил черную сажу на пустыре, но значения не придал. Мало ли, может костры жгли вдоль дорог, праздник грядет все же. Может сено под урожай огню «молили».
Кривоня дернул углами рта, поморщился, словно от досады. Помолчал и добавил сквозь зубы:
— Так это все, что от тех молодчиков и осталось, — староста тяжко вздохнул, и Отромунду вдруг почудилось, что впервые в голосе и в лице неприятного этого толстяка проскользнуло что-то настоящее, искреннее. Печаль?
Но Кривоня почти сразу взял себя в руки и продолжил, по-деловому сложив перед собой ладони. Сплел пухлые пальцы лесенкой:
— Дело-то как было. Чудище только ворвалось, так сразу и замерло. Прямо посреди площади, что к идолам ведет. Люд-то с перепугу даже попрятаться не успел, все больше носились да визжали, а тут глядят — неподвижна тварь. Пошел шепоток, что пращуры зло остановили, заставили остолбенеть. Да и впрямь похоже было. Чего уж греха таить, и во мне надежда такая разгорелась. Стражники наши, все ребята местные, давай гадину окружать. Пращуры не пращуры, а для верности добрым железом истыкать лишним не будет. Да только тут…
Староста не выдержал, хватанул кулаком по столу да так, что задребезжали пустые тарелки, а один из кувшинчиков подпрыгнул и опрокинулся, заливая темные доски пенной жижей. Хорошо так приложил, крепко, не делано.
— Я аккурат саженях в двадцати был от площади… Только и успел приметить, как по уродливому телу чудовища синюшная рябь прошла, а дальше… Что-то случилось, я толком и не разобрал, а все парни наши уже пеплом жарким в пыль оседают. Без грохота, без шума, — голова вдруг перешел на шепот. — В один миг сгубил дюжину храбрецов. Махом!
Отер недоверчиво поглядел сначала на Кривоню, а после покосился на корчмаря. Перстря лишь понуро кивнул, все так, мол, не привирает голова. Не зная, что и думать, парень лишь молчал и ждал дальнейшего рассказа. И толстяк, вновь отпив браги, продолжил:
— Тут-то народ разом и смекнул, что тикать надо. Народ он же такой, как опасность, то сразу нутром чует. Тут все и в рассыпную, через дальние ограды да в леса. Кто куда, в общем. Неделю, не меньше, по чащам да оврагам прятались, боялись нос показать. Все думали, как теперь дальше жить, куда податься…
Отер все же решился, повторил нетвердо свой вопрос, уж больно чудной казался ему рассказ головы:
— И тем не менее, с чего взяли, что Вий? Сам понимаешь, про такую пакость лишь в сказаниях древних осталось, да и от тех уголь на бересте подстерся. Да и чтобы такое великое зло и позарилось на жалкую деревеньку, уж извини…
От взгляда парня не укрылось, как задели Кривоню последние его слова. Поджались пухлые губы, побледнели. Уязвился староста, но сдержался.
— Ворожей наш и сказал. Пока мы в лесах мыкались. Мол, есть то не кто иной, как древняя сущность, что Вием кличут. Только он способен вот так вот войско целое в прах обратить. — Отер невольно хмыкнул от «войска», но и тут голова проглотил обиду. Продолжил холодно: — И еще баял мне наш волшбарь, что повезло мне несказанно, что не стоял я в поле зрения у чудища, иначе тоже лететь бы мне по ветру, с пылью смешиваться, потому как любой, кто под очи открытые Вия попадет, тому гибель лютая, верная.
Дядька кашлянул от прохода, желая намекнуть юноше, но этого и не потребовалось. Отер прищурился и спросил напрямую:
— Так от нас-то тебе что надо, голова? Сам сказал, что невидаль эта дюжину твоих лучших ратников в один миг извел. Думаешь, мы крепче?