Дядька многим оружием разживаться не стал, ограничившись лишь верным копьем, с которым почти никогда не расставался и часто пользовался как посохом. Хотел было как-то давно спросить парень, зачем ему в лачуге столько железа, коль всегда только одним пользуется, да не стал. Знал, что не ответит молчун.
Пока пробирались через трущобы до ворот, над Опашь-острогом быстро сгустились сумерки. Тяжелые, осенние.
— К тяте бы заглянуть, весточку подать, — отчего-то шепотом сказал юноша, петляя меж покосившихся плетней. — Негоже так, без наказа отцовского уходить.
И обернулся.
Шедший позади дядька лишь покачал головой, мол, сам знаешь, что опасно это. Коль обидел ты крепко князя, то его родичи-дружинники аль любая погань, что жаждет похлебнуть[14] владыке, уже ищут-рыщут тебя по всем закоулкам. А уж у дома родного и подавно.
Юноша вздохнул, но спорить не стал.
Верно мыслил дядька, верно.
Из-за черной покосившейся окраинной хибары показался провал южных ворот…
Не успел юноша сделать шага на дорогу, как что-то с силой дернуло его за плечо куда-то вбок, он и ахнуть не успел. Неведомый враг развернул его так, что Отромунда аж крутнуло вокруг себя, перед глазами все поплыло, и почти сразу он оказался увлечен в темноту ближайшей хижины. Справедливо подумав, что подлые прихвостни князя все же выследили его и, решив не дожидаться окончания срока, напали, парень стал размахивать мечом, надеясь во мраке наугад зацепить злодеев. Хотел было крикнуть дядьке становиться спиной к спине, как славные богатыри древности, что сражались так с подступающими ордами врагов, да не успел. Только раскрыл рот, в очередной раз опустив меч, и тут же получил увесистую оплеуху. До боли знакомую, надо сказать, оплеуху. Мир наполнился звоном, сквозь который еле слышно доносился чей-то голос.
Глаза, быстро после сумрака улицы привыкшие к темноте, стали различать в руинах развалюхи два силуэта. Почти рядом с ним стоял незнакомец, закутанный в тряпье по самую макушку, видимо, хозяин крепкой затрещины. А возле прохода, с ленцой прислонившись к косяку, поигрывал копьем дядька. То, что пестун не спешит нападать на схватившего юношу ворога было диковинно, однако ж Отромунда даже на миг не посетила мысль о предательстве. Не мог на такое пойти хмурый обитатель лачуги в камышах, никак не мог. А значит…
— Поори мне тут, — шикнули на него из-под темного тряпья, и парень, услышав голос, невольно расплылся в улыбке. Чтобы снова тут же зашипеть от боли, потому что вторая оплеуха, сестрица первой, вновь прилетела в гости.
— Тятя, — потирая горящее и распухающее ухо засопел Отер. — Да как же ты? Тут? А что?
— А что? — с притворной злобой передразнили из лохмотьев, и человек скинул с головы драный капюшон.
Перед юношей теперь стоял высокий человек. Был он почти лыс, лишь робкие седеющие прядки топорщились на висках, переходя в темную еще бороду. На широком лице читалась помесь тревоги и раздражения.
— Пустая твоя голова. Натворил ты дел, сынок, ох натворил. Мне уж соседи все рассказали. Я сразу смекнул, что ты первым делом в свои болота полезешь, там отсидишься, да только никак не мог раньше прийти. Псы Осмомысловы чуть ли не весь день по городу рыщут, в каждую бочку заглядывают, под каждым лопухом вынюхивают.
— Да как же? — засопел юноша, крепко сжав кулаки. — Вас? Вас-то?
— Нет, — поднял тятя руку в успокаивающем жесте. — Я все же не последний человек в торговых рядах, да и среди ремесленников уважение имею. Не посмел бы меня князь тронуть. А коль кто из горячих голов бы решил удачу попытать, так для таких Муха одноглазый, брат мамки твоей, несколько ребят прислал от ладьи, блага ему. Оружных, при щитах да копьях. Пущай подежурят на подворье. Нам так покойней. А тебе…
Тятя на миг замялся, нахмурился.
— Тебе уходить надо. Крепко владыка за тебя взялся, не спустит обиды. Ввязался ты в свару. — Он ласково, по-отечески вдруг улыбнулся, глядя прямо в глаза сыну. — Эх, непутевыш ты мой. Стоит хоть того?
Отромунд серьезно кивнул.
— Люба она мне. Жить не могу!
Тятя протянул руку и неуклюже, как могут только скупые на чувства мужчины, потрепал парня по лохматой голове.
— Добро. Хорошо хоть удалось улизнуть мне к вечеру, прикрылся задворками да сюда. Вот, — с этими словами мужчина протянул Отеру увесистую котомку, — держи, мать собрала. Да растяни на подольше, все сразу не схарчи. Знаю я тебя, проглота. А теперь пора!
Мужчина слегка покосился в сторону дверного проема, туда, где все также недвижно стоял дядька. Сказал скупо:
— У ворот хоронятся два пса князьих. Я-то через ряды миновал частокол, сюда вышел и аккурат их приметил. Хорошо, успел тебя дернуть, иначе прямо на них бы выскочил. — Он поджал пухлые губы. — Выбраться подальше от острога сможешь?
— А то, — подбоченился юноша, воодушевленный подмогой тяти. — Через мосты за речку, а там уж к Ишему путь-дорога. Коль чего, то дядька выведет, он бывалый.
Тятя посмотрел на замолкшего Отромунда, глядел долго, мягко и грустно улыбаясь, и показалось вдруг юноше, что заблестели влагой глаза отца. Или почудилось. Небось звезды в прорехи крыши искрой брызнули. Мужчина шагнул к сыну и крепко, очень крепко обнял его.
— Усмехнулись тебе в глаза чуры, ох, все никак не привыкну… Благости тебе в дороге, малыш! — прохрипел он прямо в ухо Отеру слегка дрожащим голосом. — Беги.
И молодец, не в силах больше храбриться, ткнулся лицом в пахнущее мокрым тряпьем плечо тяти.
Ночь уже давно замазала сажей все небо, когда юноша и дядька ступили с последних досок моста на раскисшую землю. Перед ними с тихим шелестом колыхалось черное поле, рассеченное дорогой.
— Что ж, — севшим голосом, но стараясь не выдать страха, пробормотал Отромунд. — Идем туда, не знаю куда. Ищем то, не знаем что.
Он изо всех сил старался удержаться, не обернуться, не бросить прощальный взгляд на родной Опашь, туда, где оставалась вся его прошлая жизнь, где оставался тятя, родня… Избава.
Потому что чувствовал, что если глянет, то может не достать ему сил шагнуть вперед. Воротится он, с позором бухнется в ноги князю, станет просить пощады. И знал, что пожалеет неразумного Осмомысл, не сгубит.
Что с дурака взять…
Он не обернулся.
Постоял, собираясь с