На корме поэту удалось несколько восстановить душевное равновесие.
«Это уже не просто тоска, это нездоровые приступы. Тонко чувствующая натура опять дала сбой из-за какой-то ерунды… Но я обязан в этом разобраться. Мне уже не девять, нельзя больше закатывать истерики».
Сигил достал из кармана камзола батистовый платок, протёр лицо. Даже здесь, на такой высоте, было слышно, как работают циклопические винты лайнера.
Он попытался определить причину своей неадекватной реакции. Да, блондинка, пусть и неосознанно, высмеяла его верность старой дружбе. Да, когда тебя обзывают «ничтожеством» и «комнатной собачкой», неприятно.
С другой стороны, какое ему вообще дело до мыслей Людвитты? Юнк, бывало, оскорблял и грубее. В кругу домашних, где посторонние лица не могли наблюдать позор семьи, он мог и выматерить племянника. Ругань опекуна Сигил выносил равнодушно, как порывы промозглого ветра в штормовой день, так куда же сегодня пропало его равнодушие?
Может быть, он влюбился в дочь газетного магната? Влюбился за несколько минут. Сигил улыбнулся и стал расхаживать вдоль фальшборта. Такое могло стать основой для неплохого стихотворения, но не произойти в реальной жизни. И тем не менее аристократка чем-то его зацепила, чем-то выделилась из пышной массы людей-пятен…
Поразмыслив, он пришёл к выводу, что Людвитта Фишль просто напомнила Агнию. Некоторыми чертами. Решимостью, готовностью делать выводы об окружающем мире, исходя из собственных убеждений. Да и обидела его косвенная насмешка над бесконечными письмами к Синимии…
«Стоп! А тоскую ли я вообще хоть по чему-нибудь, что так или иначе не связано с Агнией?»
Нахмурившись, Сигил вспомнил Хунда и Стеллу. Но к родителям сын перестал что-либо чувствовать в ту самую ночь, когда отец провожал его до экипажа дяди и смотрел вслед, как тот уезжает, словно подозревая, что сын попытается выпрыгнуть и сбежать в подворотни Предрассветного. Теперь они были просто именами – двумя фигурами из прошлого без какого-либо эмоционального отклика.
«Господин Джек? Иногда он казался мне вторым отцом… Но это – отец Агнии. Грэхем, доктор Бурах? Тоже её близкие. Нет, не может быть… Мы с Агнией просто знакомы чуть ли не с младенчества, у нас просто крепкая, крепкая дружба. Остальные! У меня ведь и другие есть, целая команда, я как раз хотел их собрать! Для Агнии Флинн – леди Гленарван. Как там её на самом деле звали?»
Порыв ветра заставил камзол юного поэта развеваться, подобно плащу.
«О боже! Я не по Предрассветному скучаю. Я без неё жить не могу. О всесильный Господь!»
Удивительно. Понимание, что он всем сердцем влюблён в подругу детства, пришло к Сигилу только теперь и совершенно мальчика ошарашило. Несчастный поэт отошёл назад, вжался в стенку.
«Влюбился по самую макушку… Да, всё правильно. Мне хочется вернуться к ней, снова смотреть в эти карие глаза. Снова играть, как прежде… Нет! Не как прежде. Я хочу держать Агнию под руку и говорить ей… насколько она потрясающая. Что ей нет равных, что она как чёрная астра среди пустынных колючек, как гребень гордой волны над острыми камнями! Ведь это чистая правда!»
Ветер, крепчая, развевал Сигилу уже не только камзол, но и волосы. Парень оторвался от стены, шагнул на середину кормовой площадки. Перед ним раскинулась чудесная картина: в садах дяди, в укромной беседке за каменным мостиком Агния соглашается стать его девушкой. Они целуются. Она сама хочет его поцеловать! Неужели такое возможно?
«Да почему же нет?! Я приглашу её в Торч-холл! Восстановлю нормальное общение. В бездну пустые переписки! Нужны только деньги и свобода передвижения. Юнк? Он ключ ко всему и единственное препятствие. Я к нему подмажусь, перестану игнорировать. Дядя получит своего безупречного наследника! Несколько месяцев, год подсластить, а там, глядишь, договоримся. Или другой какой подход к этому толстяку отыщу. Чёрт, да я ради тебя, Агния, Юнка по винтикам разберу! Мы обязательно встретимся вновь! И я признаюсь тебе в чувствах, и… и меня пошлют…»
Грёзы развеялись так же быстро, как соткались. Грезящий рухнул на палубу обратно к стенке. Место волшебных сцен признания в любви заняли ответы Агнии на его письма. Короткие, временами раздражённые, но главное – сухие. Ответы, написанные скорее по необходимости, по долгу старой дружбы, написанные между делом. Незначительная помеха, ненадолго отвлекающая черноволосую от других, по-настоящему важных забот. Отписаться и забыть.
«Я ей не нужен. Мне нечего предложить Агнии. Богатство? Стихи, красивое словцо? Какое ей до всего этого дело? Какое ей дело до меня?»
И тогда тоска Сигила Торчсона переросла в чёрное отчаяние. Судьба оказалась куда более жестокой злодейкой, чем он предполагал. Она позволила ему увидеть главное сокровище всей жизни лишь когда это сокровище уже было безвозвратно потеряно. Ну почему, почему он не разобрался в собственном сердце раньше? Почему не запустил чернильницей в голову Хунда, устраивавшего сыну прекрасное будущее?
«Надо было, когда отец вывел меня на крыльцо и поставил перед выбором: ехать к Юнку или уходить из дома без гроша в кармане, надо было развернуться и уйти. Голодать в подворотнях, побираться, воровать – но дождаться Агнию! А я позволил взрослым дядям таскать себя, как овцу на поводке, куда им вздумается. И вот: поезд с нею должен был приехать в Предрассветный больше недели назад. А я на „Лакритании“! И ничего уже нельзя исправить, ничего…»
Матрос, отправленный на поиски, обнаружил Августейшего наследника на полу, скорчившимся у стенки, уткнувшим лицо в колени и сцепившим пальцы в замке за затылком. Привыкший к причудам аристократов моряк просто поинтересовался, хорошо ли себя чувствует мальчик, а получив подтверждающий кивок, передал послание:
– Господин Торчсон приказал отвести вас к нему на капитанский мостик. Сказал, что это срочно.
– Он всегда так говорит.
Парнишка неуклюже поднялся, будто марионетка на ниточках. Без единого слова он позволил отвести себя на вершину носовой надстройки в просторное помещение, обращённое широкими окнами к морю, где его уже поджидал дядюшка в окружении нескольких джентльменов.
– А, вот и воспитуемый. Проходи, не стесняйся. Познакомься с мистером Истелвудом, управляющим моего