– Вам сватают незнакомку, Кенниус? Какой ужас. А вдруг она окажется толстой и противной, как дядюшка Юнк.
Людвитта поперхнулась печеньем.
– Чтоб мне прыщами покрыться, Сигил! Я из-за тебя представила Юнка в восточанском платье! И как мне это теперь развидеть?
– Мы говорили про внешность, – невозмутимо поправил Кенниус. – Так-то я с Игниссой уже девять лет по переписке знаком. Естественно, мы общались, пристраивались друг к другу.
– Ну и какая она? Восточанская принцесса? – Сигил пододвинулся к собеседнику, закинул ногу на ногу и приготовился слушать.
– Игнисса? Очень образованная. Чувствую, я при ней круглый невежа буду. Западнийский выучила за полтора года так, что сделала собственный перевод «Философии» Контария – официальный ей, видите ли, показался «изуродованным, словно скульптура, которую опять превратили в булыжник». Игнисса отлично у нас приживётся, на балах сверкать будет ярче тебя, Люда. Увлекается конным спортом, мечтает вывести породу, которая сможет брать кубки в любых состязаниях.
– О чём отцу ни слова. Иначе в следующем же номере «Сенсационных тайн» выйдет статья о восточанском заговоре с целью подорвать национальную букмекерскую индустрию.
– Красота, – зевнул Сигил. – Ну а вы, миледи? Могу я узнать, как обстоят дела у вас на любовном фронте?
– Фронт чрезмерно растянут. Сейчас за мной активно пробуют ухаживать более семи кавалеров, и если их станет больше, я всерьёз задумаюсь над идеей организовать этих мужчин и отправить строить в мою честь какую-нибудь пирамиду.
– В том, что очарованных вами великое множество, я и не сомневался, Людвитта. Мне интересно: есть ли счастливчик, сумевший коснуться вашего сердца?
И тут щёки дворянки порозовели. Она впервые проявила нерешительность. Сигил Торчсон испытал восторг рыбака, подцепившего сачком мясистого осетра. И как смятение девушки не укрылось от поэта, так и радость подростка не осталась незамеченной для Людвитты. Она моментально взяла себя в руки.
– Что ж, да будет так! Хочешь услышать историю, которой нет среди отцовских сенсаций? Был один молодой человек… четыре года назад…
Красавица подсела к Сигилу со свободной стороны.
«Никак не пойму, что бархатней: её кожа или её голос?»
– Его зовут… Впрочем, я не хочу компрометировать парня, хоть нас давно ничего не связывает. Пусть будет Счетовод. Мы вместе учились в Элитарной Экономической Академии, причём он был из Неимущей семьи. Редкая птица, один из тех немногих, кого принимают в Академию по квотам за невероятные математические способности. Считал он, конечно, феноменально. Его арифмометр в голове щёлкал самые сложные задачки как орешки и моментально ломался при столкновении с женщиной. Он влюбился в меня.
Людвитта помолчала, а Сигила охватило тревожное предчувствие. В грустном рассказе Фишль мальчик внезапно ощутил для себя какую-то смутную угрозу.
– Его чувства были такими… искренними, наивно искренними. Меня это тронуло. Первый и последний раз в жизни меня тронула мужская влюблённость. Я гуляла с ним, веселилась, разрешала себя целовать. Пока о моём Счетоводе не прознали родители. Тогда они добились его отчисления и угрозами заставили бедное семейство убраться в Южные Провинции, на другой конец континента. Он ещё заваливал меня любовными посланиями, но в какой-то момент я приказала слугам жечь письма от Счетовода не вскрывая. Возможно, он до сих пор продолжает кричать на бумаге.
– Но почему? Если вы и сами любили его, зачем разрывать связь? Ведь женщин для того и отдают в Академии, чтобы они там находили себе избранников. Пусть Неимущий, но неужели никак нельзя было поговорить с родителями, убедить их?
Людвитта рассмеялась и взъерошила юноше волосы.
– Ты ещё совсем ребёнок, Сигил Торчсон. Если бы этот человек вернулся, ворвался, минуя охрану, ко мне в спальню и предложил ради него бежать, жить в трущобах, – знаешь, я бы задумалась. Но он оказался ничтожеством. Не потому, что родился среди нищих, а оттого, что смог лишь рыдать да сочинять стишки. Он оказался комнатной собачкой, они бывают невероятно милы, но они комнатные собачки, а не люди. Возможно, однажды я надену на него ошейник и посажу на цепь, если он снова попадётся мне на пути.
Удар. Ещё один. Сердце врезалось в грудную клетку, словно умалишённый, что в приступе бьёт головою о стену камеры. Струи фонтана изящно изгибались на ветру. Фишли заспорили о чём-то касательно Академии, Сигил их не слышал, не разбирал слов. Его сознание остановилось на рассказе Людвитты. Осталось корчиться между упрёков красавицы, захлёбываясь кровью. Каждое! Каждое слово аристократки было ударом кинжала в трахею, в лёгкое, в кишечник! «Возможно, он до сих пор продолжает кричать на бумаге». «Ничтожество». В памяти вспыхнула Агния. Настолько явственно мальчик не видел её даже в мгновения после ночных кошмаров. Волосы чёрные, гладкие, не пышные – до лопаток, нерасчёсанные. Брови густые, нос маленький, глаза выразительные, пронзительные. Окна открытые, в которых – карие диски, и если рассердится, окна превращаются в бойницы. Уголки рта опускаются вниз – Господи, до чего у неё выразительные губы – глаза сердятся, а губы грустят. Плечи худые, кожа бледноватая в родинках, движется быстро, иногда неуклюже, особенно если напьётся. Рядом со взрослыми мужчинами кажется небольшой, его же превосходит на три с половиной дюйма. Поезд отходит от Предрассветного вокзала, паровоз ревёт, девушка машет ему из окна, а он бежит, бежит и кричит, хоть грохот паровоза и перемалывает в воздухе его слова, кричит, что дождётся её, что через два года они всей командой встретят её на перроне первыми! Два года. Боже, да что же он делает?!
Сигил вскочил со скамьи. На «Серебряном Когте» громыхнуло носовое орудие. Толпа сдвинулась влево. Всем хотелось посмотреть, как крейсер будет стрелять холостыми в такт мелодии. Никто не заметил бешеного отчаянья подростка, что вертел головой позади веселящихся. Затылки. Костюмы и ленточки. Землевладельцы, банкиры, любовницы, имперские графы, секретари Ассамблеи, армейские командующие и просто обладатели великих фамилий, хозяева в тридцатом поколении! Высшее общество расплывалось, как пятна на тех дурацких картинах импрессионистов, в которых Сигил, сколько ни щурился, не мог разобрать пейзажей. Какая «Лакритания»? Какой Торч-холл? На что он променял счастье – на кучку блестящих игрушек?!
Сзади несчастного мальчишку схватили за запястье. Он развернулся, увидел перепуганных Фишлей.
– Сигил, что такое? Тебе дурно? Вызвать врача?
Наследник улыбнулся и ощутил рвотные позывы от отвращения к самому себе. Даже сейчас некая его часть продолжала соблюдать этикет, подыскивать учтивые, уместные выражения.
– Да… Да, меня прихватило. Всё же не стоило доедать вчера тот просроченный… гарнир. Я на всякий случай уединюсь пока на корме. Прошу, не ходите за мной. Зрелище может оказаться не для миледи. Сами понимаете…
Фишли встревоженно переглянулись, но преследовать