Я помню только твёрдые девические груди с почему-то тёмными сосками, длинные стройные ноги, красивую линию бёдер, отсутствие волос, выбритых или выморенных на лобке. И я не думал, что пройдёт всего лишь два года, и опять передо мной в четвёртый раз будет стоять нагая женщина (и тоже на реке), ещё более прекрасная и на этот раз — любимая, которая причинит мне больше страдания, чем все другие, бывшие и будущие в моей жизни.
Зина мылась долго и яростно, пока, посиневшая и дрожащая, не вышла из воды и, надев мою футболку и трусы, не уселась на солнышке. Потом быстро искупался я, и мы поели лепёшек и сыра, запив водой, — я боялся разводить костёр.
Мы сидели рядом, греясь на вечернем солнце, и, укрывшись от ветра, говорили. Я присматривался к очень сильно загорелому лицу Зины, неправильному, с крупными чертами и круглыми белыми зубами, с очень густыми и широкими чёткими бровями и яркими светло-карими глазами, красиво оттенявшими её светло-русые волосы. Сейчас оно освещалось такой радостью, что становилось красивым вообще.
Зина, или Зейнаб, училась в школе до восстания. Потом, уже прислугой и фактически рабыней бая, она очень много кочевала — по всему южному Казахстану, особенно в кочевой части Бетпак-Дала, и в Киргизии, в горах. На днях они должны была уйти и кочевать на юг, постепенно переходя по джайляу[19] в Таласском хребте, а потом, возможно, и в Китай, через Чуйскую долину, Терскей и Сарыджаз.
Зина рассказывала о своих попытках к побегу, неизменно заканчивавшихся побоями и ещё добавочным употреблением её теми, кто ловил её, пока переправляли к баю.
— Я уже было пошла на ещё другой позор, — тихо, с трудом выдавливая слова, рассказывала девушка, — знаешь у них древний обычай выдёргивания кола?
Я не знал тогда, и Зина рассказала, что на празднике любая женщина или девушка может получить верблюда, если обнажённая, со связанными позади руками сумеет вытянуть зубами кол, к которому привязан верблюд, перегнувшись назад. Если это сумеет рабыня — служанка, то становится свободной и получает верблюда, на котором и может уехать.
— Я решилась на это, — рассказывала Зина, — думая, что имею дело с честными людьми. А они забили кол в камни так, что я чуть шею себе не сломала, и только смеялись они надо мной. А что я голая была перед всеми собравшимися, так получила только то, что остальные четыре ночи праздника провертелась под баями, которым приглянулась моя нагота. А уже потом, с собакой-то...
Зина запнулась, и крупные слёзы покатились по загорелым щекам.
— И как теперь буду жить после всего позора?
— И очень хорошо будешь! — уверенно сказал я. — Смотри, ты какая хорошая! А что было — про то будешь знать только ты сама, ну вот я ещё, но я что — скоро уеду и — всё. Только уж помни мой тебе совет — никогда, никому не рассказывай о собаке, вообще о том, как ты... как тебя..., ну, не целочка, подумаешь! А более помни — люди ведь к этому очень любопытные, да и молва пойдёт на всю жизнь. И, конечно, как только получишь документы, уезжай сразу же отсюда в Россию, навсегда, чтоб забыть всё и чтоб никто не знал. Будешь работать, учиться. Я на днях возьму аванс и дам тебе на проезд, куда хочешь до [слово утрачено] в Ташкент.
— О нет, не туда, я поеду на Кубань, только...
— Что только? — спросил я, поглядывая в сторону севшего уже в камыши солнца.
— Да вот как ты говорил, что я — ничем не хуже других женщин, а я себя чувствую как опоганенная навеки, золой мыться — никогда этот позор с себя не смыть!
— Да ты посмотри на себя, вот хоть в воде, — сказал я с абсолютной уверенностью, вспоминая гордое тело юной женщины, — ты ещё дашь много радости и будут тебя любить.
Зина пригнулась ко мне, вперяя в меня свои горящие отчаяньем глаза.
— Ну, а вот ты скажи, ты мог бы... хотел бы меня, когда знаешь всё?
Я понял, что сейчас от меня зависит всё будущее этой несчастной девушки.
— Мог бы, могу и хочу, — шепнул я, привлекая Зину к себе.
Она стремительно приникла ко мне, обхватывая мою шею, и я поцеловал её в обветренные жестковатые губы. Зина ответила мне диким поцелуем, потом вдруг сникла и, помертвев, опустилась на песок.
— Что с тобой? — испуганно вскричал я, видя, как побелели её щёки и закатились глаза, — очнись!
И я брызнул на неё водой. Зина раскрыла глаза, сначала отсутствующие, пустые, потом быстро налившиеся радостью.
— Неужто, солнышко моё? — не веря себе, спросила она. Я только молча кивнул головой, ошеломлённый силой чувств, не соответствовавшей моим собственным ощущениям.
— И верю, и не верю, — шепнула Зина, — хорошо, испытаем себя, потом, когда отмоюсь как следует, отойдёт эта погань вся. Да ведь надо ещё доехать!
— Доедем! — уверенно сказал я, чувствуя необычайную храбрость.
И мы доехали в темноте по узкой протоке, иногда садясь на мели, правя на Арктур, и на заре явились в Иргиз.
Дальше всё было просто в те времена. Я рассказал обо всём своему начальнику Баярунасу. Он подтвердил, что уже знал о таких случаях и раньше, одобрил меня и, хотя по-мужски грубо посмеивался, что я променял одну двустволку на другую, отдал мне своё запасное ружьё на все эти недели нашего пребывания в Иргизе и на обратный путь.
Мы вернулись обратно на ночёвку в поле, так как из-за небывалого разлива рек в 1926 году мы упустили время и перерасходовали деньги (я поехал в Ростов, где на обратном пути встретился с Л. М. и работал трактористом).
С моим свидетельством и поручительством Баярунаса Зина получила в Иргизе какой-то документ и потом поторопилась уехать до моего отъезда, а то ей было страшно оставаться здесь.
Но ещё раньше, на второй день после нашего ночного плавания, Зина явилась к нам в дом Неровнова и, улучив момент, шепнула, чтобы я в сумерках вышел к старому сараю на лугу. Там мы взяли лодку и поплыли на большой остров к востоку от