— Боже мой, что это у тебя! — невольно воскликнул я.
Валя медленно опустилась на шкуру дивана и, вдруг озябнув, велела мне покрыть её одеялом. Я исполнил это и, подсунув руку под её голову, поцеловал крепко и нежно. Валя сперва отвернулась, я погладил её по виску и снова поцеловал сомкнутые губы. Тогда она мне ответила, нерешительно, как бы в задумчивости.
— Тебе это ничего? — спросила она так осторожно, что у меня защемило сердце от жалости к ней.
— Конечно, ничего, — ответил искренне я.
— Если так... — медленно произнесла Валя, плотнее укутываясь в одеяло, — сядь сюда, — она показала на край сундука рядом с собой.
Я повиновался, подбросив ещё несколько смолистых полен в печку, и в комнатке стало светлее.
— Ты помнишь, — сказала девушка, — когда мы были с тобой у твоего знакомого и смотрели альбомы китайских и японских рисунков...
— Помню, — улыбнулся я, — там был один с такими... как бы это сказать, забористыми, что ли!
Я имел в виду альбом самой чудовищной эротики, с самыми немыслимыми позами, однако нарисованными столь искусно, что потом они мерещились перед сном. Валя, наткнувшись неожиданно на это произведение, побледнела, а я стал хохотать, спрашивая, чего же она испугалась этой выдумки.
— Это не выдумка! — ответила Валя резко, пожалуй, зло, отбросила альбом и более не разговаривала со мной почти весь вечер. Я так и не смог от неё добиться, что такого страшного в этих старинных эротических гравюрах.
— Так вот, моя реакция тогда была неспроста. Дело в том, что мне пришлось близко познакомиться с подобными... делами!
— Тебе?! — изумился я, — когда, где? Сколько тебе лет?
— Не то чтобы мне, но очень близкому мне человеку. Ну, раз уж у нас с тобой дошло до близости, я тебе расскажу.
— Может быть, не надо? — усомнился я, вспомнив про
Люду.
— Нет, мне надо пересказать это, давно лежащее на душе.
И ты мне кажешься наиболее подходящим...
— Для откровенности? — перебил я.
Действительно, со мной люди почти всегда были откровенны, особенно женщины, ещё с моих мальчишеских лет.
— Да, но только будь серьёзен. То, что я тебе скажу, — не моя тайна.
И Валя рассказала мне горькую повесть, каких так много было в белоэмиграции, когда весь старый мир рухнул и уважаемые прежде люди высокого положения оказались нищими и презираемыми беглецами на чужбине.
Валя была старинного аристократического рода, из военной семьи. Её отец, морской высший офицер, был расстрелян, а мать с двумя дочерьми убежала через границу в Монголию, сначала Внешнюю, затем Внутреннюю, в её восточную часть. Сестра была значительно старше Вали, которая была на год моложе меня (1908 года рождения), а сестра 1901 года — старше на семь лет. Был ещё брат, но он Умер давно, ещё в детстве в Петербурге.
Валя не помнила точно, где они скитались в Монголии, пока наконец не очутились в каком-то городке у озера, пыльном, пустом и бедном. Было это в 1919 году, и Вале было одиннадцать лет, а сестре — восемнадцать. Средства матери от продажи вещей окончательно истощились, и сама она, измученная до предела, умерла от тифа. Девочек приютила довольно интеллигентная бурятка-вдова, владевшая домом и садом, где прожила свои последние дни мать Вали. Сестра Вали написала в Харбин, где был какой-то комитет помощи детям эмигрантов, но, прежде чем пришёл оттуда ответ, судьба решила сделать совсем необычайный поворот.
К хозяйке часто приходил лама из большого монастыря, господствовавшего в городке. Однажды бурятка предложила сестре Вали поступить в канцелярию монастыря, чтобы писать там какие-то письма на русском языке, которые посылались в советскую Бурятию, в тамошние дацаны.
Сестра ушла и... исчезла на полтора года. От бурятки Валя узнала, что сестра поехала сопровождать в целом штате слуг какого-то важного духовного наставника чуть ли не в Тибет и оставила хозяйке денег, чтобы кормить и содержать Валю. Трудно описать беспросветную жизнь двенадцатилетней девчонки, обречённой проводить время в маленьком китайско-монгольском городке, без знания языка, да Валя и не хотела вдаваться в подробности.
Когда Вале исполнилось тринадцать лет, она сильно простудилась и заболела. Бурятка призвала врача, тот дат какое-то сильное питьё, и Валя несколько дней была в полузабытьи. Смутно помнила кого-то, врача или другого склонявшегося над ней, чувствовала иногда порядочную боль, жар, тело казалось воспалённым. Когда она очнулась и стала поправляться, она вдруг обнаружила на себе змеиную татуировку. На её крик пришла хозяйка, объяснила ей, что это способ лечения тяжёлых заболеваний, чтобы отогнать злых духов, и татуировка исчезнет сама со временем. Наконец явилась сестра, и Валя не узнала её. Ушла девушка, появилась женщина в полном расцвете, одетая в дорогое шёлковое дели (халат).
Её русые, как и у Вали, волосы были выкрашены в чёрный цвет, заплетены в две косы под шапкой дорогого меха Был 1921 год, когда Вале исполнилось тринадцать, а сестре -двадцать.
Не обращая внимания на хозяйку, которая как-то избегала её, сестра уединилась с Валей в её комнатке над сенным сараем. Валя рассказала ей про свою жизнь, упомянула и о татуировке. Сестра побледнела как мел, велела Вале раздеться и осмотрела её.
В тот же день, вечером, стараясь не привлекать ничьего внимания, они уехали в закрытой китайской двуколке, добрались до железной дороги, проехали на север до Таонаня и в Цицикар, а оттуда уже в Харбин, до которого так и не добралась несчастная мать Вали. Сестра вела себя так, будто опасалась погони, и вздохнула свободно лишь в поезде, переполненном китайцами[74].
В Харбине сестре повезло — она устроила Валю в школу-интернат при казачьем землячестве, не в духовную, как она думала, придётся. Там с 1922 года четырнадцатилетняя Валя продолжала образование, прерванное в Петрограде и проучилась почти пять лет, когда было объявлено, что дети эмигрантов, оставшиеся сиротами, могут возвращаться на родину через советскую миссию. Так в конце 1926 года Валя приехала в Хабаровск, найдя здесь отдалённую родственницу отца. Ей было восемнадцать, а сестре — двадцать пять лет.
Должно быть, по контрасту всё с тем же холодным, неуютным городом и моим собственным неприкаянным житьём, мне было очень хорошо в этой длинной полутёмной «горнице» с хорошей печью, перед которой можно было посидеть, слушая дрожание второй заслонки