Чтобы купаться в полосе такого сильного прибоя, нужно иметь большой навык и тренировку, и я с любопытством смотрю на несколько точек-голов, то поднимающихся на верхушки волн, то пропадающих между ними, как раз напротив нас. Почти все они в пестрых шапочках.
Но что это? Подобравшись к самой полосе прибоя, там, где волна начинает заламывать верхушку и, опрокидывая ее пушистой белой гривой, несется далеко на берег, белым кружевом пены покрывая песок, из воды вдруг выскакивает коричневая фигура и стоя, слегка отклонившись назад и вытянув вперед и вниз руки, несется на гребне волны чуть-чуть позади белого каскада. Фигура, продолжая стоять, пролетает до самого берега и, когда волна окончательно рассыпается пеной, ловко прыгает немного в сторону и по колено в воде бежит к берегу, волоча за собой широкую доску длиной около двух метров с заостренным и загнутым вверх передним концом. Пока мы смотрим на этого человека, на гребне следующей волны возникают еще две фигуры; вдалеке еще одна фигура, «оседлав волну», несется к берегу, за ней еще и еще.
Дэвидс, улыбаясь, смотрит на нас:
— Не правда ли, красиво? Здесь наша молодежь закаляет свои нервы и волю. Оседлать волну не так-то просто. Смотрите!
Одна из фигур, появившаяся перед нами на гребне волны, вдруг теряет равновесие и падает на бок. Через несколько секунд из пены прибоя, отряхиваясь и прихрамывая, выбирается неудачник, а его «деревянного коня» волной выбрасывает далеко на песок.
— Собственно говоря, нехитрый трюк. Здесь получается просто разложение сил, — рассудительно говорит Павел Емельянович, — человек стоит почти на заднем конце доски и, чтобы не упасть, держится за стропки, закрепленные в передней части. Доска стремится выскользнуть из-под него вперед и одновременно соскользнуть назад с покатости волны. Завихрение же воды в прибое неудержимо тянет ее вперед, и, пытаясь выскочить на впереди идущий гребень и одновременно соскользнуть с него назад, доска сохраняет поступательное движение и несет человека.
Около часа сидим мы на скамейке, наблюдая за «наездниками» и наслаждаясь роскошным видом. Над головами шелестят огромные вырезные листья пальм, и морской ветер приятно обдувает лицо.
Дэвидс уговаривает зайти в курзал, но, взглянув на часы, я прошу его проехать дальше, посмотреть обещанные «черный пляж» и пляж «поющих песков».
Наконец, мы встаем и направляемся к машине. Какая-то жалкая фигура возникает на нашем пути. Молодой, невероятно худой мулат в рваной рубашке и таких же штанах стоит перед нами, робко протягивая грубо сделанные из ракушек и цветных камешков браслеты, ожерелья и рамки для фотокарточек.
— Очень дешево, очень хороший товар, — говорит он картавя, и его глаза, горящие голодным блеском, с надеждой смотрят на нас. Он молод, очень загорел, строен и хорошо сложен, но худ настолько, что его руки напоминают лапы какой-то птицы, а обтянутые кожей скулы сильно выдаются, оставляя в глубине глазных впадин огромные запавшие глаза.—
Дэвидс, проходя мимо, коротко бросает:
— Прочь! — и мулат, чуть не растеряв свой товар, отскакивает в сторону с видом собаки, которой дали незаслуженный пинок.
— Ну, так уж не годится, — угрюмо говорит Александр Иванович и начинает рыться в карманах. Мулат делает робкий шаг вперед и, не спуская с него глаз, снова протягивает вперед свой немудреный товар. Павел Емельянович тоже останавливается возле мулата и вынимает из кармана несколько мелких монет.
Дэвидс, сделав несколько шагов, оборачивается и, увидев, что Александр Иванович, взяв из рук мулата какой-то браслет, сыплет ему в ладонь мелочь, недовольно говорит:
— Зачем они это делают, есть специальные магазины сувениров, где все это сделано гораздо лучше и красивее.
— И привезено из Соединенных Штатов, если судить по клейму, — подхватываю я. Он удивленно смотрит на меня и, рассмеявшись, говорит:
— Пожалуй, вы правы. Но зачем ваши спутники дают ему так много денег, за такой браслет и два цента жалко.
— Ничего, пусть дают, важно, что от чистого сердца, — отвечаю я и тоже, взяв какую-то безделушку, высыпаю в руку мулата несолько мелких монет.
Уже сидя в машине, Дэвидс ворчливо говорит:
— Вы не цените денег, не только вы, но и вообще все русские. Капитан «Кальмара» при мне дал доллар старой китаянке только потому, что она уронила и разбила горшок с патокой, которому и цена всего пятнадцать центов, и, сидя над ним, горько плакала. Так обращаться с деньгами нельзя.
Мы слушали его воркотню, но нстроение у нас уже испорчено.
— Кругом, как в сказке, — наконец, говорит Александр Иванович, — и климат, и природа, кажется, жить бы и жить, а люди гибнут или влачат жалкую жизнь, — сокрушенно машет он рукой.
— Да, — обращаюсь я к Дэвидсу, — теперь мы видели, как закаляет свои нервы и волю ваша молодежь. Чтобы стоять с протянутыми безделушками в руках и не знать, что у тебя будет на обед, нужны хорошие нервы и крепкая воля к жизни.
Он удивленно смотрит на меня и, помолчав, говорит:
— Все-таки, все вы, русские, — странные люди: вы всегда видите не то, что надо видеть, и не так, как надо видеть. Вы всегда замечаете то, чего и замечать не стоит. Да, странные, очень странные люди.
Что спорить с ним? Совершенно бессмысленно. Для него самого, на старости лет тяжелым трудом зарабатывающего пропитание для себя и своей жены, умирающий от голода мулат — мелочь, которую не стоит замечать.
«Черный пляж», расположенный в небольшой глубокой бухте, окруженной скалами из какого-то черного минерала, оказывается вовсе не черным, а каким-то грязно-серым. Красивого ничего нет, все вокруг очень мрачно, и вода кажется грязно-черной. Пляж «поющих песков» тоже не производит на нас особого впечатления. Мельчайшие частицы какого-то минерала, похожего на кварц, при перемещении под действием ветра или просто под ногами у людей издают легкий скрипяще-свистящий звук.
— Какие же это «поющие пески», — разочарованно говорит Павел Емельянович, — тогда любой снег при морозе в десять градусов можно назвать не «поющим», а просто «концертным» снегом. Выдумают же! Важно больше туристам голову морочить. Не поехать ли нам домой?
Я соглашаюсь, и мы мчимся обратно. Доставив Дэвидса в агентство, направляемся к судну и здесь отпускаем такси. Шофер, пожилой китаец, принимая деньги, вдруг говорит:
— Мы, все те, кто работает здесь, любим и уважаем русских. Да здравствует Советский Союз!
И, нажав