При дневном свете город оказывается очень маленьким. Все здания на набережной, окаймляющей бухту, ярко выраженного мавританского стиля, в один-два этажа, окрашены в белый, розовый и голубой цвета. Выше несколько ярусов домов, к которым можно проехать по спирально поднимающейся улице, являющейся продолжением набережной, или пройти напрямик по нешироким лестницам, сложенным из серого ноздреватого камня.
За домами, до самой вершины, тянутся бесконечные виноградники. Среди виноградников вьется шоссе, по сторонам его кое-где белеют маленькие домики и стоят столбы с фонарями, свет которых ночью и создавал впечатление большого города. Несмотря на ранний час, на набережной много народу, разглядывающего наши суда. Особенно много людей около небольшой пристани на сваях, виднеющейся напротив нас. Там стоит несколько рыбачьих лодок, привезших на продажу свой ночной улов, и около них в ярких пестрых одеяниях толпятся женщины с корзинками в руках.
«Барнаул» отрабатывает задним ходом, поднимая бело-зеленый бурун под кормой, и с грохотом, отчетливо слышным в тихом утреннем воздухе, отдает якорь.
Лоцманский катер бежит к нам навстречу. Стопорим ход, и он разворачивается у нас под бортом. На нем два человека: моторист, он же рулевой, и лоцман. Оба одеты в серые полувоенные костюмы, а у лоцмана на голове громадная фуражка с невероятной величины гербом над козырьком. Голова моториста не прикрыта. Оба они босиком. По их смуглым, дочерна загорелым лицам трудно установить их национальность. Моторист с черными короткими курчавыми волосами, на верхней губе небольшие усики щеточкой. Лицо лоцмана украшено пышными черными усами, которые торчат в разные стороны. Он что-то кричит и машет рукой. Совершенно ясно, что мы должны следовать за ним и он покажет место, где стать на якорь. Я успокоительно машу ему рукой, но он не унимается и, грозно топорща усы, продолжает кричать. Медленно следуем за катером. Проходим мимо «Барнаула» и приближаемся к лодкам, стоящим у берега. Вдруг катер, идущий впереди, дает задний ход, и лоцман, подпрыгивая у него на корме, поднимает страшный крик.
— Задний ход! — кричу я в свою очередь, так как расстояние между носом судна и катером угрожающе сокращается. И, когда шхуна начинает забирать ход назад, даю команду: — Стоп машина! Отдать левый якорь! Две смычки в воду!
Машина останавливается. С грохотом летит в воду якорь. Когда якорная цепь вытравлена на заданную глубину, с полубака подходит взволнованный Мельников.
— Какой-то оглашенный, — говорит он. — Шум поднимает, как будто у него пожар. Дал задний ход, не предупредив, и чуть не попал под судно.
В это время катер пробегает мимо, спеша навстречу «Кальмару». Лоцман, стоя на корме, опять что-то кричит, показывая два пальца и указывая на воду.
— Ладно, без тебя догадались, две смычки в воде, — отмахивается Мельников, — нужно было раньше говорить.
Пузырьки, поднятые винтом, расходятся, вода из молочно-белой делается снова голубоватой и прозрачной, и с кормы отчетливо видно дно, усеянное камнями и многочисленными кустами водорослей, морскими звездами и еще какими-то животными, ползающими по дну. Вот серебристой стайкой проносится небольшой косяк мелкой рыбешки. Выше плывет большая медуза с лиловыми разводами и длинными шевелящимися щупальцами, пучком свешивающимися вниз.
Небольшим течением нас разворачивает бортом к берегу. Прямо напротив стоит группа людей, рассматривающих парусник под советским флагом. Это все мужчины в широкополых потрепанных соломенных шляпах, босиком. Одеты кто во что. Все очень смуглы, и у большинства такие же, как и у нашего лоцмана, усы.
За их спиной ряд пальм и какой-то дом с открытыми террасами: присматриваюсь — кофейня. Несмотря на ранний час, она открыта. Немного правее — двухэтажный дом с бесчисленными балконами и террасами, с полотняными навесами, с двумя гербами на стене и флагом над воротами. Около ворот — машина. Это — дом губернатора острова.
— Борис Дмитриевич, — подходит Каримов, — к нам идет катер.
Действительно, отойдя от «Барнаула» , к нам быстро приближается катер. Спускаем трап, и на палубу поднимаются трое очень смуглых и черноволосых людей. Поднявшийся первым, в каком-то нелепом котелке, полосатом пиджаке и белых брюках, на ломаном английском языке рекомендуется агентом, второй — таможенным чиновником. Третий, в серой форме с пистолетом на поясе, босиком, с голыми до колен ногами — полицейский. С большим трудом объясняюсь с посетителями. Агент и таможенный чиновник кое-как говорят по-английски, полицейский не понимает ни одного слова. После передачи агенту заказа на продовольствие и пресную воду и предъявления таможенному чиновнику судовых документов последний, показывая на полицейского, объясняет, что он останется у нас до тех пор, пока судно будет стоять на рейде. После этого агент и чиновник спускаются в катер и направляются к «Кальмару».
Полицейский отходит к борту, обращенному к берегу, и, облокотившись спиной о фальшборт, с опаской посматривает на проходящих мимо него матросов. Когда к нему подходит Гаврилов и протягивает пачку папирос, предлагая закурить, полицейский испуганно мотает головой и с тоской оглядывается на берег.
— Здорово они его обработали, — усмехается Гаврилов, отойдя от «блюстителя порядка» и обращаясь к Буйвалу. — Вон как смотрит по сторонам, прямо как будто в клетку с тиграми его посадили.
Через час небольшой буксир подводит к нашему борту водоналивную баржу. На ее палубе несколько молодых матросов без шапок, с курчавыми волосами, они весело смеются и, показывая рукой как бы вынимают изо рта папиросу, просят закурить. Олейник в ответ приглашающе машет рукой, и один из них прыгает на планширь. Но безмолвный полицейский вдруг с гневным криком устремляется вперед. Матрос прыгает обратно на баржу. Улыбки на лицах остальных матросов пропадают, и, стараясь не смотреть на нас, они молча начинают подавать на борт водяной шланг. Полицейский, стоя около на палубе «Коралла», внимательно наблюдает. Тогда Олейник вынимает пачку папирос из кармана и делает вид, будто собирается закурить. Дождавшись, когда полицейский повернулся в сторону носа судна, он роняет пачку вниз на палубу баржи. Матросы на барже продолжают работать, но пачка, упавшая у их ног, исчезает. Один из матросов чуть заметно кивает Олейнику и улыбается.
Подача воды заканчивается, шланг возвращен обратно, и буксир начинает отводить баржу от борта. Когда Решетько снимает конец с кнехта и передает его с кормы на баржу, принимающий его матрос быстро вполголоса говорит:
— Русско бона! — и тотчас испуганно оглядывается в сторону полицейского, который не спускает глаз с отходящей баржи. Буксир разворачивает