Лежавший на трюме небольшой кусок доски, подхваченный ветром, ударяется о фок-мачту и падает за первый трюм. Пена летит по ветру и тысячами брызг покрывает судно. Далеко-далеко впереди еще видна узкая полоска голубого неба, а вокруг уже вздымаются пенные гривы волн, и круто кренится, раскачиваясь с борта на борт, «Коралл», высоко поднимая то корму, то нос на попутной зыби.
Крепко держась за поручни, поворачиваюсь против ветра. Дышать невозможно. Воздух забивает рот, горло, с силой давит на глаза, и брызги срываемых с гребней волн больно секут лицо.
Все видимое пространство покрыто пеной и взлетающими вверх гребнями, горизонт окутан каким-то серым туманом.
Возле меня показывается фигура Мельникова, пробирающегося вдоль поручней; он что-то кричит, захлебываясь воздухом, но расслышать его невозможно — голос тонет в оглушительном реве ветра. Александр Семенович безнадежно машет рукой и, потеряв равновесие, чуть не падает. Удержавшись, опять хватается за поручни и, обняв меня за плечи, кричит в самое ухо:
— Дождь!
И сейчас же, точно по команде, все исчезает в мутной пелене, и потоки воды обрушиваются на нас. В одно мгновенье мы оба мокры до нитки. Сразу темнеет.
Нагибаюсь к его уху и кричу:
— Шкоты! Фалы! Потравить!
Александр Семенович кивает головой и, пробираясь вдоль поручней, исчезает за сеткой дождя. Немного погодя вижу несколько фигур, направляющихся по палубе к мачтам. Стремительно кренится «Коралл», на палубу, взбрасывая высокий султан пены и брызг, устремляется поток воды. Одна из фигур падает на колени, сбитая водой, другая поддерживает ее, ухватившись за леер. «Коралл» быстро выпрямляется, задирая нос, и падает на другой борт, прижимая обе фигуры к комингсу трюма, они встают на ноги и исчезают в серой пелене впереди, вслед за другими.
Неожиданно все вокруг озаряется ослепительно ярким бело-голубым светом. На мгновенье совершенно четко вырисовываются поручни, комингс трюма под ногами, потоки дождя, как бы застывшие в воздухе, серая от пены поверхность воды за бортом, растрепанная грива вала, высоко поднявшегося за кормой, — и снова все пропадает в темноте. Заглушающий все грохот обрушивается на судно.
Через несколько мгновений вновь вспыхивает ослепительный свет и раздается потрясающий грохот. И еще, и еще. При свете одной из вспышек молнии вижу какую-то фигуру, приближающуюся ко мне. Узнаю Пажинского.
— Борис Дмитриевич! Пожар! — кричит он мне на ухо.
— Где?
— В коридоре надстройки! Провода!
Вдоль поручней мы пробираемся к трапу. Я все же успеваю заметить, что сила ветра начинает слабеть. Навстречу нам спешит Каримов.
— Оставайтесь на надстройке, я иду вниз!
— Есть! — отвечает Александр Иванович.
Спрыгиваем на палубу в усыпанную бело-синими светлячками воду. Рывком распахиваю дверь, и мы вскакиваем в коридор надстройки. Здесь сухо, горит электрический свет, в воздухе пахнет гарью, жженой резиной и машинным маслом. Около двери каюты Жорницкого толпится несколько человек.
— В чем дело? Где горит?
— Протекает палуба, вода попала в розетку, короткое замыкание, загорелись провода под обшивкой, сейчас вскроем. Сергеев пошел за топором, — докладывает Жорницкий.
Действительно, в нескольких местах на переборке видны потеки воды. Плохо законопаченная палуба надстройки рассохлась, и в образовавшиеся пазы и трещины свободно устремляется вода.
— Почему не отключили свет в надстройку? — спрашиваю я, показывая на лампочку под потолком.
— Свет отключен, — отвечает Жорницкий, — это аварийное освещение, оно подведено по бронированному кабелю, замыкание невозможно.
С шумом распахивается дверь, и появляется Сергеев с топором в руке. На мгновение рев и свист врываются в коридор. Захлопнув дверь, Сергеев быстро подходит и начинает вскрывать обшивку. Под первой же снятой доской виден дымящийся провод, идущий от выключателя. Потушить его не составляет труда, и Сергеев переходит к следующей доске.
Часа через полтора все опасные места вскрыты и проверены. Всю остальную проводку проверяют Олейник и Пажинекий под наблюдением Жорницкого.
Выхожу на палубу. Дождь перестал. Ветер не превышает семи баллов. На небе сквозь разрывы быстро несущихся туч проглядывают звезды. Шквал прошел так же внезапно, как и начался. Освеженный воздух чист и прозрачен. Впереди абсолютный мрак, временами вспыхивающий белыми вспышками молний; позади чистое небо, усеянное звездами, и ровная черта горизонта; над головой про носятся отдельные отставшие облачка.
Еще через полчаса небо окончательно очищается, и лишь черная полоса впереди напоминает о только что прошедшем шквале. Горе паруснику, захваченному таким шквалом под парусами. Со звуком, похожим на пушечный выстрел, разлетаются в клочья его паруса, с треском ломаются стеньги, падая с грохотом на палубу, убивая и калеча людей. Беспомощной игрушкой кружится он под напором волн и ветра, и если остается на плаву после прохождения шквала такой корабль, то в изуродованном корпусе с обломанными мачтами, обрывками парусов и снастей трудно узнать недавнего красавца. Наше счастье, что мы приняли шквал с оголенными мачтами.
Ветер в шесть-семь баллов дует ровно, небо и горизонт чисты. Немного поколебавшись, вызываю людей ставить паруса. Обидно пропускать такой ветер, а шквалов больше ждать нечего.
Аврал проходит успешно, и «Коралл» вступает под паруса. Останавливаем мотор. Однако сейчас же по переговорной трубе предупреждаю Буйвала о необходимости для машинной вахты быть в полной готовности.
Ставить брифок не рискую. Страшно посылать в такую темную ветреную ночь людей на брифок-рей, тем более что «Коралл» сильно качает на поднятой шквалом волне. Да и необходимости спешить нет, так как «Коралл» и без брифока легко делает восемь-девять миль в час.
К утру окончательно устанавливается ровный шестибалльный ветер, и мы ставим брифок и стакселя. Связавшись с «Кальмаром», узнаем, что он миль на десять впереди и правее нас и также идет под всеми парусами.
Незадолго до обеда с правого борта из воды неожиданно выскакивает несколько летучих рыб, которые, распустив свои крылья-плавники, проносятся над водой. Чем дальше, тем их больше, и они, как вспугнутые птицы, вылетают из-под носа «Коралла» и летят далеко в стороны, поднимаясь на довольно значительную высоту. Вся команда собирается на палубе, наблюдая за «рыбной авиацией», как тотчас окрестил Сухетский этих удивительных рыб. Вот одна из них выпрыгивает из воды, распускает свои «крылья» и, быстро вращая хвостом по воде, «набирает ход».
Взлетев на гребень волны, она попадает в ток воздуха и отрывается от поверхности. В следующую секунду она уже на высоте шести-восьми метров несется над поверхностью моря; вот она попадает в другой ток воздуха и