Дома без дверей и окон, с зияющими вместо них черными провалами в глиняных стенах, сквозь которые видны дети, ползающие по земляному полу, или фигуры женщин у примитивного очага. Дым от очага выходит сквозь оконные отверстия на улицу. Из поколения в поколение живут в этих условиях потомки свободных африканских племен, по воле колонизаторов заброшенные на клочок земли среди океана. Весь мир оказался ограниченным для них мрачными скалами острова, выжженной солнцем, мертвой, ничего не родящей землей.
Отсюда был только один путь — в неглубокую яму в песке или просто в воду бухты.
Руками этих тружеников создано благополучие таких сияющих чистотой, комфортабельных контор, как та, в которой мы недавно находились. Безудержная эксплуатация своих колониальных владений является источником основной части «доходов» Португалии Салазара. Но вот мы проходим портовый район и вступаем в центр города, где дома окрашены в белый цвет. Здесь немного оживленнее, чаще встречаются одетые в белоснежные накрахмаленные костюмы чиновники, толстые, закутанные в белые бурнусы купцы с марокканского побережья, португальские офицеры в белых шлемах и коротких, до колен штанах, моряки с английских и американских судов, стоящих в порту, с утра подвыпившие и слоняющиеся по городу, просто какие-то фланирующие янки и англичане в безукоризненных белых костюмах и с хозяйским выражением лица.
Иногда быстро проходит испанка или португалка в пестрой или темной мантилье, длинной юбке и с высокими гребнями в тугом узле иссиня-черных волос на затылке. По обеим сторонам улицы, мощеной камнями, — витрины магазинчиков, в которых продаются товары в основном американского и частично английского происхождения. В этих магазинчиках можно купить все: начиная от кофе и лимонада и кончая драгоценностями и валютой любой страны. Типичная картина маленького колониального городка, отмеченного к тому же печатью уныния и безнадежности, характерных для этой безводной, безжизненной земли.
Выходим на «плаццо» — небольшую квадратную площадь, окруженную правительственными зданиями и домами иностранных резидентов, — центр города и место прогулок местной аристократии в вечерние часы. Сейчас еще утро, и площадь довольно пустынна. Единственным украшением этой площади, да и всего города, являются четыре небольшие чахлые пальмы. Больше в городе никакой зелени нет.
От центра города поворачиваем обратно. Улицы быстро пустеют, магазины и кафе закрываются. Наступает время «сиесты», которая здесь продолжается с 11—12 часов до 5—6 часов вечера. В это время обеспеченные люди, спасаясь от жары, отлеживаются в гамаках, учреждения не работают, и город замирает до вечера. Только «черные рабы» — негры — продолжают трудиться под палящими лучами солнца.
Мы направляемся к берегу, пересекаем портовый район и выходим на бетонную пристань. Катера, доставившего нас утром на берег, на месте нет. Мы садимся на тумбу и ожидаем его прихода.
Ослепительно блестит море у берега. По рейду быстро бегут барашки, и все суда на рейде стоят носом против ветра на туго натянутых якорных канатах. Кормовые флаги, переливаясь, трепещут на ветру. В конце рейда на фоне серого, затянутого дымкой острова Санту-Антан торчит из воды черная скала с маяком, мимо которого мы проходили вчера вечером.
На бетонной пристани, свесив ноги, сидят с примитивными удочками в руках несколько негров или мулатов различного возраста и наружности. Однако лохмотья и невероятная худоба делают их похожими друг на друга.
Напротив нас сидит пожилой негр. В мокрой тряпочке около него копошится наживка: какие-то маленькие рачки вроде креветок. Удочка — сломанная и перевязанная в двух местах — ветха, леска толстая, вместо поплавка кусочек бамбука, концы которого замазаны какой-то клейкой массой. Он терпеливо сидит под палящими лучами солнца и не отрываясь смотрит на воду. Рыба клюет очень плохо, и рядом с ним на проволочке болтается в воде продетая под жабры только одна пестрая рыбешка, похожая немного на бычка.
Спрашиваю, как ловится рыба; негр испуганно оборачивается, бросает удочку на стенку, встает и, склонившись, что-то говорит по-португальски, затем начинает торопливо собирать рыболовные принадлежности. Мне становится ясно, что он не знает английского языка и мой вопрос принял за замечание белого, возмущенного его близким соседством.
Встаю, подхожу к нему и, показывая на удочку, пытаюсь при помощи жестов и немногих известных мне португальских и испанских слов объяснить, что он может продолжать ловить рыбу и уходить ему незачем. Но негр не понимает меня и, что-то виновато бормоча и часто кланяясь, суетится, вытаскивая свою жалкую добычу из воды и сматывая леску. Его соседи тоже начинают торопливо собираться. Мне очень неудобно, что своим неуместным вопросом я заставляю этих людей покинуть место, где они могут поймать несколько маленьких рыбешек и этим в какой-то степени обеспечить себе скудный ужин. Выручает Мельдер.
— Кто из вас говорит по-английски? — неожиданно спрашивает он.
Один из молодых удильщиков, мулат, низко склонившись, отвечает:
— Я, господин.
Мельдер кивает головой в сторону ответившего и снова погружается в молчание.
Я обращаюсь к мулату и прошу передать всем остальным, что они могут продолжать ловить рыбу, что мы сейчас уйдем и не будем мешать им и что я прошу извинения у этого человека, — я показываю на негра, с которым заговорил вначале, — за то, что испугал его. Переводчик дважды переспрашивает окончание моей фразы и потом, обернувшись к остальным, начинает громко и быстро говорить по-португальски. Рыболовы молча слушают его, иногда переспрашивая и недоверчиво поглядывая на нас. Потом переводчик внезапно обращается ко мне:
— Вы русские? С русских кораблей, пришедших вчера?
Получив утвердительный ответ, он вновь начинает громко и оживленно говорить. Теперь во взглядах, которыми окидывают нас по временам его слушатели, уже нет недоверия, в них любопытство.
Когда переводчик кончает, несколько человек отвечают одновременно. Один машет рукой и быстро-быстро говорит. В его речи улавливаю два знакомых слова: фамилию агента, у которого мы были утром, и почти одинаково звучащее на всех языках слово «капитанос». Очевидно, он видел нас у агента или около конторы и знает, что мы капитаны, а может быть, он видел, как мы приехали на катере и говорили с неграми, привезшими нас.
Все замолкают и смотрят на нас. Потом начинает что-то говорить негр, которого я напугал своим вопросом, его речь часто прерывается паузами, и под конец со слезами на глазах он низко кланяется мне.
— Этот человек просит извинить его за то, что он задержал внимание русского капитана, — говорит переводчик. — Он не знает языка и впервые в жизни говорит с русским. Ему рассказывал его племянник, кочегар на