Рукава у них засучены выше локтей, более короткий передний подол обнажает ноги, значительно выше колен, задний, более длинный, свисает немного ниже, сквозь боковые разрезы видно смуглое, загорелое тело. Девушки ведут себя очень непринужденно и даже как будто не привлекают ничьего внимания.
— Что это? — спрашиваю я, пораженный.
— Что? — переспрашивает Блэк, следя за направлением моего взгляда. — О, это наши студентки. Вот уже второй год, как все женские колледжи Калифорнии сошли с ума. Где-то, кажется в Чикаго, студентки ввели такую «моду», и с тех пор все крупные города Калифорнии видят на своих улицах такие костюмы. До чего они могут дойти дальше, трудно сказать… Сейчас они — ярые поклонницы любой моды, их герой — герой детективных и «ковбойских» кинокартин, их любимое развлечение — чтение «комиксов» или танцы до упаду где-нибудь в дансинг-холле.
Он тяжело вздыхает и продолжает:
— Если вдуматься, то становится страшно, куда ведет нас так усиленно насаждаемая печатью, радио и кино аморализация молодежи. Многие юноши, души которых растлены пропагандой погони за удачей, оставаясь без работы, делаются преступниками, а девушки ради куска хлеба становятся на путь проституток.
— О, это страшная вещь, — с жаром произносит Блэк, — когда вся мощь пропаганды обращена на то, чтобы растлить молодежь, заставить ее ни о чем серьезном не думать, лишить ее всяких идей, всяких моральных проявлений, привить вкус к дешевым, грубым развлечениям, выработать жестокость. Конечно, невозможно изуродовать душу всего народа, но что может противопоставить неопытная молодежь такому беспощадному наступлению? Придет время, и кто-то ответит за это преступление перед будущим Америки.
Он умолкает, и некоторое время мы идем молча. Затем Блэк с горечью продолжает:
— Я старый человек и немало видел за свою долгую жизнь. Сейчас мне пятьдесят девять лет, и я помню мою Америку еще в конце прошлого столетия, но за все это время я никогда не видел ее такой. Мне кажется, что сейчас это уже не моя любимая страна. В нашей истории много черных пятен: мы истребили индейцев, владели рабами на юге, огнем и мечем покорили мирные Филиппины, подкупом и обманом овладели Гавайями, но никогда еще на протяжении всей нашей истории эти черные пятна не достигали таких огромных размеров.
Однажды, еще в прошлом столетии, вождь индейского племени, состоявшего всего из восьмидесяти человек, по имени Маленький Волк вывел свое племя — все, что осталось от великого народа, — из районов резервации, где оно погибало от голода, и этим навлек на себя гнев нашего правительства, направившего против него несколько тысяч вооруженных по последнему слову техники солдат. Все племя было уничтожено, с женщинами и детьми, до единого человека, так как отказалось вернуться и погибать от голода. Знаете что ответил этот Маленький Волк на угрозу американского генерала, пригрозившего, что, если индейцы не возвратятся туда, откуда вышли, они будут уничтожены:
«Это очень страшно, когда погибает целый народ, но если ему суждено погибнуть, то пусть он погибнет сражаясь, а не голодной смертью в пустых разваливающихся вигвамах». И он погиб во главе своего народа, этот индейский вождь, сметенный огнем картечи. Это одна из самых темных страниц нашей истории, но она ничто в сравнении с тем, что делается сейчас, когда судьбу Маленького Волка наши нынешние правители готовят для народов всего мира.
Блэк умолкает, и мы молча пробираемся в густой толпе.
— Ну, это все грустные темы, — наконец произносит Блэк. — Поговорим лучше о другом. — И он вновь превращается в гида.
Часа через полтора мы поворачиваем назад. Я уже собираюсь подозвать такси, но Блэк берет меня за руку и говорит:
— Зайдемте выпьем апельсинового сока, в этом кафе он очень хорош.
Я соглашаюсь, и мы заходим в кафе. В довольно просторном зале прохладно, около половины столиков пустует, посетители, занимающие другую половину, весьма разнообразны. Здесь и почтенное семейство — отец, мать и двое голенастых девочек-подростков, — мирно пьющее кофе с бутербродами, и молодой клерк с девушкой, отдающие дань большим шарам разноцветного мороженого в высоких вазочках, и компания каких-то деловых людей, с большими лысинами, с сигарами в зубах, какая-то пожилая дама, очевидно гувернантка, с мальчиком и несколько молодых людей. Между столиками неслышно скользят два чернокожих лакея в смокингах. Мы садимся недалеко от эстрады, на которой стоит пианино, и заказываем апельсиновый сок. В ожидании, пока нам его приготовят, смотрим на эстраду. Молодой жонглер, одетый в причудливое «восточное» одеяние, довольно посредственно жонглирует мячами, теннисными ракетками и бутылками. Потом его сменяют два негра в белых костюмах и белых цилиндрах, с непостижимым мастерством отбивающих чечетку. Виртуозность их танца приводит меня в восхищение, и я делюсь впечатлением с Блэком, но он спокойно говорит:
— Это вы можете увидеть в каждом кафе, и есть еще гораздо более искусные танцоры.
Нам приносят сок. Холодный напиток приятно освежает. В это время на смену неграм на эстраде появляется высокая женщина в черном платье и в цилиндре. За пианино садится какой-то невзрачный человек, рядом с ним помещается второй с саксофоном, и звуки танго наполняют зал. Женщина в цилиндре начинает танцевать. Но вот темп музыки ускоряется, женщина, двигаясь в такт музыки по сцене, начинает раздеваться, ловко и быстро сбрасывая одежду. Наконец, оставшись только в одних золоченых туфлях на высоких каблуках, женщина раскланивается и убегает за кулисы. За ней исчезают оба музыканта, и на смену им выходит пожилой мужчина с тремя дрессированными собачками. Я оглядываюсь, все сидят так, как и сидели, кто пьет кофе, кто ест мороженое, кто читает газету или толкует о делах. Только что закончившийся «номер» не произвел ни на кого впечатления, он промелькнул также, как номер с жонглером или танцующими неграми в белых цилиндрах.
— Это тоже можно увидеть в каждом кафе? — обращаюсь я к Блэку.
Он заканчивает пить сок, ставит стакан и отвечает:
— Да, это тоже можно увидеть почти в каждом кафе…
Я подзываю