— Мистер Фуллер, — сказала она наконец, — вы хороший человек. Я беру свои слова обратно. Все плохие слова, которые я о вас говорила. Хотя, признаюсь, было их много.
Я улыбнулся.
— Миссис Билл, я хотел бы как-нибудь привести Рекса. Чтобы вы его увидели. Но в палату, понятное дело, собаку не пустят. Есть ли тут какой-нибудь дворик? Место, куда вы могли бы выйти?
— О, конечно! — оживилась она. — Есть дворик, за главным зданием. Доктор Маршалл говорит, что мне полезно гулять. Свежий воздух, движение. Я каждый день выхожу на полчаса, иногда на час. Там скамейки, деревья, очень мило. И калитка есть, с улицы — раньше через неё уголь завозили, а теперь просто открыта.
— Замечательно. Тогда я приведу Рекса. В следующее воскресенье, если позволите.
— Позволю⁈ — Она схватила мою руку. — Мистер Фуллер, я буду считать дни! Вы мне Рексика привезёте? Правда?
— Правда.
— Ох, Господи, вот радость-то. Я ему косточку припрячу с обеда! У нас тут по воскресеньям бульон с мозговой костью. Рекси такие обожает!
Я осторожно высвободил руку и встал.
— Мне пора, миссис Билл. Но я обязательно приду. С Рексом.
— Спасибо, мистер Фуллер. Спасибо вам. И за цветы, и за Рекса, и за то, что пришли. Дороти мне писала из Балтимора — говорит, что вы чудесный человек. Я ей не верила, а вот теперь верю.
Я попрощался и вышел в коридор.
* * *
Пол в коридоре ещё не высох. Мокрые разводы на сером кафеле, резкий запах карболки. Уборщица, или санитарка, не знаю, протирает двери палат, с чистотой тут точно порядок
У кабинета в конце коридора стоял мужчина в тёмном костюме — без халата, со стетоскопом на шее. Невысокий, худощавый, лет пятидесяти, с аккуратной бородкой. Он что-то записывал в толстую тетрадь, прислонившись к дверному косяку.
— Простите, — обратился я. — Вы доктор?
Он поднял голову. Взгляд усталый, но внимательный. Под глазами тёмные круги — вид человека, который давно не высыпается.
— Доктор Маршалл. А вы?
— Роберт Фуллер. Я навещал миссис Билл. Хотел узнать о её состоянии, если это возможно.
— Фуллер? — Он чуть нахмурился, потом кивнул. — А, тот самый Фуллер. Миссис Билл о вас много рассказывала. В основном нелестного.
— Могу себе представить.
— Но племянница её, Дороти, наоборот, вас хвалила. Так что я составил о вас, так сказать, усреднённое мнение. — Маршалл чуть улыбнулся. — Вы хотите узнать прогноз?
— Если можно.
Он захлопнул тетрадь и сунул карандаш за ухо.
— Неврастения. Классический случай — нервное истощение на фоне сильного потрясения. Сердце пошаливает, но это скорее следствие, чем причина. Женщина пожилая, одинокая, единственное, что у неё есть, — это собака и племянница. Когда собаку ранили… сами понимаете. Для человека с её нервной организацией — слишком много.
— Как долго ей ещё здесь лежать?
— Недели три. Может, месяц. Зависит от динамики. Сердечный ритм нестабильный, давление скачет. Но если будет спокойная обстановка, положительные эмоции — поправится. Она, в общем-то, крепкая женщина. Просто нервы ни к чёрту.
— Положительные эмоции… — повторил я. — Доктор, а как вы отнесётесь к тому, если я приведу к ней собаку?
Маршалл посмотрел на меня с интересом.
— Собаку? В больницу?
— Не в палату. Во двор. Миссис Билл сказала, что там есть дворик, где она гуляет. С калиткой с улицы. Я привёл бы Рекса, её дога, на поводке, она бы его увидела, погладила. Минут на двадцать.
Маршалл задумался. Потёр подбородок.
— Знаете… это нетипичная просьба. Но, в общем, я не вижу причин отказать. Только во дворе, не в здании. Инфекционного риска никакого. А вот для психики пациентки это будет… да, пожалуй, лучше любых пилюль.
Он помолчал.
— Давайте так: приходите в воскресенье, часам к двум. Я предупрежу сестру на входе. Вы заходите через калитку с Монро-стрит, она не заперта. Дворик небольшой, но скамейки есть. Только не больше получаса. И собака на поводке.
— Разумеется. Спасибо, доктор.
В принципе на этом мои дела в больнице были закончены, и я поехал домой.
* * *
Ядвига Лещинская мыла пол.
Она мыла его каждый день, шесть дней в неделю, по десять часов. Длинный коридор второго этажа, двенадцать палат, два туалета, лестница, вестибюль. Карболовый раствор, тряпка, ведро. Руки красные, потрескавшиеся, разъеденные щёлочью. Колени болят, глаза слезятся — обычное дело для санитарки.
Работа, работа, работа. С недавних пор Ядвиге стало казаться, что вся её жизнь — это сплошная работа. Мили и мили полов, тысячи подоконников, моря и океаны воды и карболки.
Но по-другому никак. Так лучше, чем прийти домой, в пустую комнату, в которую больше никогда не зайдёт её Марек. Она больше никогда не услышит голос сына и не вдохнёт запах его волос.
Конечно, есть ещё и соседи с костелом. Но эти глаза и лица Ядвига уже ненавидела. Как и их сочувствующие речи. Которые никогда не вернут ей застреленного в какой-то тёмной подворотне сына.
Она услышала его ещё на лестнице. Тяжёлые мужские шаги — уверенные, размеренные. Не шаркающие, как у стариков. Шаги человека, который привык, что мир расступается перед ним.
Ядвига не подняла головы. Продолжала мыть пол. Мокрая серая ткань — туда-сюда, туда-сюда. Привычные движения, которые можно делать, не думая. Руки работают сами.
Мужчина прошёл мимо. Обошёл её и двинулся по коридору к палатам. Богатый. Молодой. Американец. В руках цветы — пришёл кого-то навестить. Её уже никто не навещает.
Ядвига мыла пол.
Она мыла пол, когда из двенадцатой палаты донёсся голос. Женский, громкий, с характерными нотками старушечьей обиды и одновременно надежды:
— Фуллер? Тот самый Фуллер?
Швабра Ядвиги замерла. На полсекунды. Может, на секунду. Потом снова двинулась — туда-сюда, туда-сюда.
Фуллер.
Она знала это имя. Каждый поляк в Хэмтрамке знал это имя. Человек, который убил Стася. И Марека. И Юзека. Троих. Из пистолета, на улице, ночью. Как собак. Как самых последних собак.
— Мой Рекси? — всхлипнул голос из палаты. — Он не скулит? По ночам?
Ядвига медленно поставила швабру и взяла ведро. Подошла к двери двенадцатой палаты, не заглядывая внутрь, встала так, чтобы была видна ей спина мужчины. Высокий. Широкоплечий. Тёмные волосы. Хороший костюм — серая тройка, шерсть, не дешёвка. Ботинки начищены.
Он стоял