— Это вам. Розы и хризантемы.
— Ох… Какая красота. Вы очень любезны, мистер Фуллер. Очень.
Ядвига опустила ведро на пол. Тихо, так чтобы не звякнуло. Начала протирать косяк двери. Обычное дело — санитарка убирает в больнице. Никто не обращает внимания. Никто никогда не обращает внимания на санитарку.
Она слушала.
Старуха плакала. Но не от горя — от счастья. Она плакала из-за собаки. Из-за собачьего уха. И этот человек, убийца трёх хороших польских парней, стоял рядом и терпеливо рассказывал ей, как спит собака, что ест собака, как гуляет собака.
Пятнадцать минут.
Пятнадцать минут Ядвига слушала, как убийца её сына рассказывает богатой американке про собачку.
Тряпка двигалась по косяку. Туда-сюда. Руки работали. Лицо было каменным.
В голове тишина. Не та тишина, которая бывает от покоя. Другая. Та, что бывает перед грозой. Когда воздух густеет и птицы замолкают.
Марек не любил собак. Он их боялся — в детстве, в Кракове, его покусала соседская дворняга, и с тех пор обходил псов стороной. Смешно: здоровый парень, широкоплечий, кулаки как кувалды. Работал на стройке, таскал брёвна. А собак боялся.
Ей хотелось рассмеяться. Или закричать. Скорее закричать, бессильно осев на пол и закрыв лицо руками. Но нельзя — уволят. И куда она потом пойдёт.
Мужчина, Фуллер, вышел из палаты. Ядвига стояла в коридоре с тряпкой, у стены. Он прошёл мимо. Близко, на расстоянии вытянутой руки. Она увидела его лицо. Молодое, жёсткое, спокойное. Глаза серые, холодные. Лицо убийцы её мальчика.
Он не посмотрел на неё. Даже не скользнул взглядом. Она для него не существовала. Мебель. Тряпка. Ведро.
Ядвига смотрела ему в спину.
Фуллер остановился у кабинета в дальнем конце коридора. Заговорил с доктором Маршаллом. Ядвига была достаточно далеко, чтобы не разобрать каждое слово, но достаточно близко, чтобы уловить главное.
Она подошла чуть ближе. Стала протирать подоконник. Привычное движение, привычная поза — сгорбленная спина, опущенная голова. Невидимка.
— … три недели. Может, месяц… — голос доктора.
— … привести собаку… — голос Фуллера.
— … в воскресенье, часам к двум… калитка с Монро-стрит… не заперта… не больше получаса…
Ядвига протирала подоконник.
Фуллер попрощался с доктором, развернулся и пошёл к лестнице. Снова мимо Ядвиги. Снова не глянув. Она слышала, как он спускается — уверенные, ровные шаги. Потом хлопнула входная дверь.
Ядвига стояла у подоконника. Тряпка в руке капала на пол грязной карболовой водой.
За окном было видно улицу. Фуллер вышел на крыльцо, постоял секунду на солнце, потом пошёл к автомобилю. Новый, блестящий. Тёмно-синий. Красивая машина. Дорогая.
Он сел за руль, завёл мотор и уехал.
Ядвига смотрела вслед, пока машина не скрылась за поворотом.
* * *
Смена закончилась в восемь.
Ядвига сняла фартук, повесила в шкафчик в подвале. Вымыла руки — долго, тщательно, хотя от карболки они и так были чище, чем у любого доктора. Надела пальто — старое, перелицованное, но ещё крепкое. Повязала платок. Вышла через чёрный ход, на задний двор. Тот самый дворик, про который говорил доктор. Скамейки, два дерева, калитка на Монро-стрит.
Ядвига остановилась и посмотрела на калитку. Деревянная, невысокая. Не заперта. С улицы видно скамейки, видно окна первого этажа. Тихое место. Спокойное.
В воскресенье, в два часа, он придёт сюда. С собакой.
С собакой.
Ядвига вышла через калитку на Монро-стрит и пошла на запад. Закат окрашивал кирпичные стены домов в рыжий цвет. Фонари ещё не зажглись. Трамвай прогрохотал по Грасиот-авеню, и Ядвига перешла пути, пропустив запоздалую телегу с углём.
Дорога до Хэмтрамка заняла сорок минут пешком.
Она шла и думала. Не злилась, не проклинала. Просто шла и думала.
Марек был хорошим мальчиком. Его все любили. Он был её отрадой, её гордостью. Её надеждой. Надеждой на то, что здесь, в Америке, в их новом доме, они обретут счастье и покой. Марек найдёт себе хорошую жену, у них появятся дети, и всё будет очень и очень хорошо. Он же сильный и умный. Хороший сын, который обязательно будет хорошим мужем и, как подобает настоящему мужчине, обеспечит и жену с детьми, и мать. По-другому просто не могло быть.
Но он связался с людьми Возняка. Станислав Возняк — дальний родственник, троюродный брат покойного мужа Ядвиги. Бандит. Настоящий бандит. Рэкет, контрабанда, запугивание лавочников в Хэмтрамке. Марек стал его правой рукой, стал ездить с ними. Ещё и кузена за собой потянул, Юзефа — теперь его мать каждый день льёт слёзы на могиле.
Ядвига говорила — они не слушали. Просила, плакала — парни только отмахивались.
А потом брат Стася попал в больницу из-за того, что подрался в баре с каким-то солдатом, вернувшимся из Европы. Два мужчины подрались в баре из-за девушки. Обычное дело.
Но Возняк решил, что не может просто так оставить то, что кто-то избил его брата. И поехал вместе с Мареком и Юзефом отомстить.
То, что случилось дальше, Ядвига узнала на следующее утро. Пришёл сосед, Тадеуш. Снял шапку, стоял в дверях и не мог сказать. Она всё поняла по его лицу.
Марек, её Марек, больше никогда не вернётся домой.
Вернее, в то место, которое разом прекратило быть домом.
* * *
Хэмтрамк встретил её привычно: деревянные дома, узкие улицы, запах жареного лука и кислой капусты из открытых окон. Костёл Святого Флориана на углу — серая каменная громада, куда Ядвига ходила каждое воскресенье. Вывески на двух языках — польском и английском. Мясная лавка Ковальского, пекарня Мазуров, парикмахерская с выцветшим красно-белым столбиком у двери.
Дом, который ей был нужен, стоял на Комор-стрит. Одноэтажный, обшитый вагонкой, с крошечным палисадником и покосившимся крыльцом. На верёвке во дворе сохло бельё.
Ядвига поднялась на крыльцо и постучала.
Открыл Войцех, дядя Станислава Возняка. Невысокий, коренастый, лет пятидесяти. Лицо грубое, нос сломан. Маленькие тёмные глаза смотрели настороженно. За его спиной, в тусклом свете керосиновой лампы, сидели ещё двое мужчин за столом. Карты, бутылка, стаканы.
— Пани Ядвига? — Войцех удивился. — Что-то случилось?
— Впусти меня, Войцех. Разговор есть.
Он посторонился. Ядвига вошла. Комната маленькая, тёмная, накурено. Те двое за столом подняли головы — Генрик и Кшиштоф, оба из людей покойного Станислава. Генрик — длинный, жилистый, с усами. Кшиштоф — молодой, лет двадцати двух, белобрысый, со шрамом на подбородке.
— Пани Ядвига, — Генрик привстал. — Присядьте.
Она не села. Стояла посреди комнаты, руки сложены на животе. Маленькая, худая женщина в старом пальто и