– Потерял, что ли… ты тут точно ни при чем.
– Уверен?
Страшила больно вцепился мне в запястье, выворачивая его. Я поморщилась, Антон рванул ко мне, но его удержал Дровосек.
– Я знаю своего папочку. – Я нежно улыбнулась, стараясь не обращать на боль внимания. Сейчас она мне ничем не поможет. – То, что он бросит всех вас тут, и обсуждения не требует, так что пропустите-ка в студию. Не прерывайте, не вмешивайтесь, что бы я ни делала. Папа вас не спасет, а я – да.
– Отпусти ее, – внезапно сказал Дровосек, который до этого не произнес ни слова. – Пусть заходит.
Страшила яростно уставился на него, но все же отбросил мою руку от себя.
– Сдурел? У него целый день радио работает, он узнает! Гудвин ясно сказал: если она придет, сделать с ней что угодно, но не пропускать! Он же нас с собой не возьмет, если разозлим его!
В его голос прорвался искренний, отчаянный страх. Дровосек посмотрел на меня, и я вспомнила, как на крыше Стражи летом сказала ему: «Даю тебе настоящее сердце. Делай с ним что хочешь». Ну, работу сменить это его точно не вдохновило.
– Ради старых добрых времен. – Дровосек сжал руку Антона над локтем скорее дружески, чем с угрозой. – Весело было мотаться по району без всякого Апокалипсиса. Бить тебя по лицу, отнимать артефакты. Такая ностальгия! И что-то мне кажется, хеппи-энда в этот раз не будет, для нас уж точно. – Он перевел взгляд на меня. – Я тебе верю, зайка. Тогда, на крыше… Ты была как богини из комиксов. Не то чтобы меня такое заводит, но до костей пробрало. Я смотрю, задора ты не утратила, так что планирую поверить тебе еще раз. Проходи, своего друга я беру на себя.
«Когда ты потерял веру, надо просто поверить еще один раз», – сказал мне Юсуф. Кто бы мог подумать, что его совету последует и мелкий бандит Дровосек. Я благодарно кивнула ему. Страшила протестовал, но Дровосек не дал ему вцепиться в меня, и мы с Антоном вошли в здание.
Мимо нас по коридору пробежали две девушки с кофейными кружками, потом, в другую сторону, мужчина с папкой. Не только стражники предпочитали оставаться на работе до конца, если их некому ждать дома. Вид у всех был довольно безумный, но задора они, по меткому выражению Дровосека, не утратили.
Антон не спросил, что мы тут делаем, не прокомментировал слова бывшего противника – напрашивался вывод, что ему совсем плохо. Я торопливо зашагала к самому шумному кабинету.
– Ну нет, ребят, это слишком грустно: «Ой, мы прощаемся с вами и уходим в радиомолчание, помирайте сами!» Пусть сигнал прервется, когда прервется, хоть на полуслове, все поймут! Но мы должны держаться до последнего. Все, пошел, сменю Ларису.
– И с рекламой Гудвина завязывай, достало слушать! – вступил женский голос. – Может, весь чемодан денег мы и не отработали, но без разницы. Что он сделает?
– Ага, там два его мордоворота в холле! – возмутился еще один мужчина. – Когда они придут нас физиономией о стол бить, кто готов получить первый?
Я влетела внутрь, и голоса сразу стихли. Передо мной был тесный кабинет, заваленный мусором, объедками, бумагами и одеждой. В конце его красовалась дверь с надписью: «Тихо! Идет эфир!», которую трио на облезлом диване дружно игнорировало.
– Вы от Гудвина? Мы не отказываемся, мы все объявим! – выпалил один из мужчин.
– Нет, я, скорее, наоборот, – сказала я. – Его знаете?
Я сделала шаг в сторону, показывая им Антона. Трио закивало. Ну еще бы те, кто отвечает за городские новости, не знали самого безбашенного стражника!
– Дайте ему сесть, лечь, чаю, плед, поесть – ему нужна помощь. А мне уступите вашу студию.
– Вы кто вообще? – рассердилась женщина.
Чтобы сократить время на объяснения, я прикрыла глаза и попыталась острее прочувствовать мир, задеть струну глубоко внутри, которая связывает нас. Пока и я, и город существуем, мы связаны, и эту связь никто не отнимет. Вокруг послышалась тихая испуганная ругань.
– Антон, помнишь? Ты – никто, и я – никто. – Все вокруг сияло мерцающим синим светом, который погас, стоило мне открыть глаза. – Вместе мы – почти пейзаж. Это про меня сейчас.
– Не, это я тут – почти пейзаж, – выдохнул он и скорее упал, чем сел на диван, который освободили для него присутствующие.
– Покажите, как пользоваться техникой, и оставьте меня, – сказала я.
Один из мужчин тихонько приоткрыл дверь с грозной надписью и энергичными жестами велел кому-то заканчивать. Подозвал меня.
– Включите здесь звук. Хочу слышать, что она скажет, – пробормотал Антон, откинувшись затылком на спинку скрипучего дивана.
Я зашла в душное помещение с мягкими стенами, где воздуха, кажется, уже не было совсем. Окон нет, освещение тусклое, за столом с кучей техники сидит молодая женщина в больших наушниках. Она глянула на меня, и я ее узнала.
Она была первой, кого я встретила в городе, невероятными усилиями попав сюда летом. Я лежала около Львиного мостика, и ко мне подошла девушка в платье с открытыми плечами и маленькой собакой на поводке. «Вам плохо? Вы чего около двери лежите? Помочь?» – спросила она.
Сколько жизней спасает доброта незнакомцев. Я улыбнулась ей, но она меня не узнала. Вместо крутого платья на ней был свитер с засохшим пятном от кофе на груди.
Отец охранял от меня радио, думая, что мне захочется прервать его рекламу, не дать наживаться на перепуганных людях. Но он не представлял, что я хочу сделать на самом деле – на это у него просто не хватило бы воображения. Блестящий ум моего отца имеет важное ограничение: все, что нельзя продать или купить, не имеет для него никакой цены.
Мужчина махнул девушке рукой, прогоняя, и она наклонилась к большому микрофону, не отводя от нас вопросительного взгляда.
– И на этом я с вами прощаюсь, дорогие слушатели. Возможно, навсегда, но не будем грустить: в студии уже наш с вами любимый диджей Серджио.
Любимый диджей быстро надел наушники, которые она передала ему, и сказал:
– Моим бархатным голосом вы сможете насладиться чуть позже. У нас в студии специальный гость с важным объявлением – если честно, сам не знаю каким. Не буду тянуть интригу, встречайте.
Он стащил наушники и боязливо протянул мне. Я надела их и села в теплое продавленное кресло. На пульте передо мной горели какие-то лампочки, наверное, кто-то меня слышал, но я не могла заставить себя произнести ни слова. Все звучало так просто