По ступенькам, ведущим к входу, простучали шаги, и отец схватил меня за локоть, поднимая на ноги. Пальцы Антона скользнули по моему плечу и бессильно упали.
– Что ж ты опаздываешь?
Голос отца подрагивал от ярости. Он поволок меня за собой, я споткнулась, пытаясь обернуться к Антону, и отец сжал мои волосы, чтобы я шевелилась быстрее. Я не сопротивлялась. Сейчас он был тем, чем годами оставался в моей памяти: темной фигурой, которая уничтожит тебя и весь мир, если ее разгневать.
Он втащил меня в квартиру, и мы остались одни.
Глава 15
Компания чудищ
Ты не будешь любим и забыт не будешь.
И тебя в поздний час из земли воскресит,
если чудищем был ты, компания чудищ.
Иосиф Бродский
Все версии нас – это мы. Беззаботные, несчастные, плохие, хорошие. В разные моменты жизни мы бываем и лучшей версией себя, и теми, кого презираем. И вот что я поняла точно: ни одну из них не стереть навсегда. Мы можем построить себя заново, но что-то остается в нас от старых версий.
У меня был против отца только один козырь: я знала его. В волшебном городе он постарался забыть о прошлом, но все версии его – это тоже он. Здесь он был всезнающим, сдержанным, готовым к любой игре, но я помнила вечер открытия первой двери: если разозлить отца, его гнев непредсказуем и страшен. И я успешно достучалась до этой версии, когда унизила его на радио и лишила артефактов.
Гудвин ненавидит, когда его обыгрывают. Даже маленького Антона он оставил в живых не из жалости. Тот отбросил его своим даром трюкача, не дал убить себя, и папа придумал ему наказание хуже, чем смерть: жить без матери, виня себя в ее падении. Он перепрятал коробку с ключами – мне не давало покоя, насколько бессмысленно-издевательским был этот жест. Гудвин молча говорил: «Я умнее тебя, щенок».
Быть не самым умным в комнате для папы мучение, а я определенно выставила его дураком: он не успел уйти, пока у него были артефакты, задержался из жадности, а теперь вынужден ждать конца света вместе со всеми, кого презирал и кем пользовался.
Отец втолкнул меня в комнату с такой силой, что я растянулась на полу. Я приподнялась на локтях – и вздрогнула: силуэты мебели угадывались на тех же местах, где я их помнила. Я сама выбрала место для нашей встречи, не сомневаясь, что оно прибавит мне эмоций, и все же я думала, мы встретимся во дворе, а не в этой квартире. Почему здесь ничего не изменилось? Кто здесь живет?
А потом все мысли вылетели у меня из головы, потому что отец сгреб меня за волосы и задрал мне голову, чтобы мы оказались лицом к лицу.
– Чего тебе надо? – прошипел он. – Уничтожить артефакты выхода – как умно! Не знал, что ты так можешь.
Я отвела взгляд от его искаженного лица, посмотрела вокруг. Даже наша пластиковая елка на месте. Все выглядит точно, как в тот вечер.
– Чей это дом?
– Мой. В этом мире он остался моим, просто вас троих тут не было. Наконец никто на нервы не действовал. К делу. Говори, что тебе надо.
– Ничего. – Я истерически рассмеялась. Поднялась на четвереньки, глядя на него, как зверь. – Какой ты… Смешной… Решил, я позвала тебя торговаться?
– Естественно, дорогая, – сквозь сжатые зубы выдавил папа. Я видела: гнев затмевает ему разум, прямо как в тот день. Ему хочется в глотку мне вцепиться, лишь бы я заткнулась и не мешала ему, оставила в покое. – Торговаться мы оба умеем. Поздравляю, ты в выгодной позиции. Говори.
– Ты вечно заманиваешь всех в свои ловушки, но сейчас я заманила тебя, папочка. – Я заглянула ему в глаза: пародия на взгляд любящей дочери. – Мы останемся тут, нашей счастливой семьей. До самого конца. – Я безумно смотрела на него, и ненависть начала набирать обороты. – Мы никуда не уходим.
По застывшей, будто забытой на лице улыбке отца я поняла: до него потихоньку доходит, что он просчитался. Что-то происходит, но он не понимает смысла.
– Какая глупость, – холодно сказал папа. – Если уж ты открыла двери для всех этих пустых теней, естественно, ты можешь открыть одну для нас.
– Конечно, – с удовольствием прошептала я. – Но не буду.
Несколько секунд он цепко смотрел на меня. Потом развернулся и притащил из угла комнаты три огромных кожаных чемодана: старых, еще тех времен, когда чемоданы были без колесиков. Он бросил их рядом со мной, и они гулко брякнули об пол: едва слышный отголосок звука. «Гудвин скроется под занавес, весь увешанный очередными мешками денег», – сказал Антон. Как бы перекосило папу, если бы он знал: мальчик, над которым он с таким удовольствием издевался, научился отлично его понимать.
– Не волнуйся, они легальны. Деньги образца нулевых – все еще законное платежное средство, я много раз выносил их отсюда и использовал в реальности. Забирай, тут очень много: тебе хватит и на квартиру, и на всякие мелочи.
«Всякие мелочи». Как будто они могли сейчас хоть что-то для меня значить.
– А я думал, что Гудвин – страшный зверь, – сказал Железный Дровосек.
– А я думал, что Гудвин – огненный шар, – сказал Лев.
– Все это верно, и все вы ошибаетесь. Это только маски, – сказал Гудвин.
В сказке Гудвин скрывался за масками, чтобы никто не понял, какой он посредственный предсказуемый человечек. И сейчас отца искренне злило, что я не смотрю на предложенные чемоданы. Магия Гудвина утомительно однообразна – в июле я слышала те же посулы, те же обещания.
– Мало? – спросил Гудвин, теряя терпение. – В реальном мире прибавлю гораздо больше. Сколько?
Он нависал надо мной, а я по-прежнему сидела на полу, но страшно мне не было. Я блаженно улыбалась. Каждый продается, если цена хороша. Раньше и я в это верила – но как приятно стать человеком, который ничего не хочет. То, что мне было нужно – спасти Антона – не мог мне дать ни папа, ни кто-либо еще.
– Ты бы все, что у тебя есть, отдал за одну дверь, – прошептала я. – У нас с тобой ведь нет копии, мы – единственные оригиналы. Мы умрем, если не выйдем отсюда. А мы не выйдем. Забавно, да? Нет ничего, что я хотела бы у тебя купить. Давай посидим