– Я правда тебе нравилась, – зачарованно пробормотала я.
И только потом заметила, что поставила глагол в прошедшее время, как будто Антон уже превращается в воспоминание. Антон грустно улыбнулся.
– Ты даже не представляешь, – тихо сказал он.
И поцеловал меня в губы. Целовал так, будто не может оторваться, и сквозь бурю слез внутри меня прорвалась всего одна мысль: «Это наш последний поцелуй».
– Ну все, пойдем. – Антон с трудом отстранился. Щеки у него слегка потемнели, он был бы весь красный, если бы красный цвет еще существовал. – Боюсь, буду тащиться, как дед. А тебе надо успеть к полуночи. – Он помолчал. – Мне спросить, как ты это сделаешь?
Я покачала головой. Мне достаточно было, что он не сомневается: я это сделаю.
– Но сначала… – Антон порылся в кармане, что-то вытащил и побрел к мусорке, контуры которой угадывались около навечно закрытого магазина.
Почталлион с его темным экраном сейчас казался пыльной, давно не работающей игрушкой из антикварного магазина. Антон бросил его в урну, и он тихо шмякнулся на дно. Потом достал удостоверение стражника и бросил его следом.
– Вот теперь все, – сказал он и взял меня за руку. – Всегда хотел с тобой погулять. Но так, чтобы не надо было мчаться двери закрывать. Литейный сейчас не в лучшем виде, но я его все равно люблю.
В одиночестве идти по темно-серому проспекту было бы сомнительным удовольствием, но сейчас я наслаждалась каждой секундой. Иногда Антон прислонялся к ближайшей стене отдохнуть, уже не изображая, что ему легко идти. Иногда нам попадались другие люди. Они не обращали на нас внимания: парочка безумно целовалась, печальные молодые родители гуляли с радостно скачущим по пустой улице ребенком, женщина бродила со стареньким фотоаппаратом, делая снимки, которых никто никогда не увидит. Я только сейчас заметила, что мутно-голубые хлопья вокруг больше не падают, и в первую секунду это наполнило меня надеждой – мир восстановится, Антон будет здесь в безопасности, – но потом на всей улице одновременно погасли окна, и все погрузилось в темноту.
Мы свернули на улицу Чайковского, и Антон сильнее сжал мою руку.
– Погоди-ка… Чайковского, 39… Помнишь тот вечер, когда ты впервые попала в город? В феврале?
– Нет, подзабыла, – сказала я, пытаясь за сарказмом скрыть тревогу.
Антон остановился отдышаться и указал пальцем на контуры особняка впереди, по левой стороне улицы.
– Тогда дверь открылась во дворе по адресу «улица Чайковского, 22». Там еще фигуры из советских мультиков на детской площадке. Вот этот дом.
Мне сейчас было не до ностальгии, но когда мы дотащились до дома, я поняла, к чему Антон вспомнил тот день. Он указал на дом чуть дальше по правой стороне улицы. Их разделяла проезжая часть, которую по диагонали можно было пересечь за минуту.
– А вот дом 39. – Антон резко согнулся, постоял, упираясь ладонью в колено, и выпрямился. – Ф-ух. Сердце что-то… Вход через арку.
Значит, дверь среди гаражей вывела меня почти в ту же точку, где я покинула город за пятнадцать лет до этого. У меня была догадка, почему не прямо туда же: слишком страшно. Город всегда был связан с моим подсознанием, слушался потаенных желаний и страхов, и оказаться снова во дворе, где все началось… Бр-р. Даже сейчас от перспективы начало подташнивать. Мой мозг старался избавиться от воспоминаний, забыв и сам факт того, что мы когда-то жили в Питере.
– Кстати, я один раз видел тебя голой, – сообщил Антон.
Я уставилась на него, продолжая тянуть за собой, чтобы он хоть как-то шел. Если он планировал меня отвлечь, у него отлично получилось.
– Когда?!
– Ты забыла? Тогда же, в феврале. Около котокафе. – Он тихо рассмеялся. – Мы тогда подобрали артефакт. Дурацкие очки.
О… Да, это я тоже постаралась забыть.
– Я думала, тебе не понравилось, – пробубнила я, заходя в темную арку.
– В упор не видеть очевидного, когда речь обо мне, – твой талант. Я просто смутился.
Как упоенно мы бы ругались, прожив вместе много лет! Мы вышли из арки во двор-колодец – и свет, который Антон зажег во мне этим разговором, погас.
Это был тот самый дом. Темные окна, смыкающиеся вокруг бесцветные стены, далеко вверху – кусок плохо различимого неба. Рядом с соседним подъездом тогда стояла скорая помощь, приехавшая за матерью Беллы. Рядом с нашим сидел Юсуф. Сейчас везде было пусто.
– А вот детская площадка. Ты гулял тут с мамой в тот вечер.
– Получается, вы тоже жили в Литейном округе. Еще и так близко к нам… – прохрипел Антон, и я потерла его ледяные пальцы. – До нашего дома отсюда… минут десять. Однажды мы бы точно… еще раз… встретились.
«Ты уже тогда был моей первой любовью», – подумала я. Что-то сводило нас снова и снова – и каждый раз мгновенно отрывало друг от друга, как утопающих в штормовом море.
– Зайдем погреемся, холодно, – сказала я.
А вдруг отец и вовсе не явился? Если бы пришел, сидел бы у подъезда. Мы давно не видели часов, а мне ни в коем случае нельзя было явиться слишком рано, но я чувствовала: судя по тому, с какой скоростью мы шли, сейчас как раз нужное мне время: немного за полночь.
Кодовый замок на нашем подъезде, конечно, не работал, электричество вырубилось повсюду. Внутри была чернильная тьма – и, как оказалось, высокий порог. Я перешагнула его автоматически, будто мои ноги до сих пор помнили, что он здесь, а Антон споткнулся и рухнул на колени. Удержать его я не смогла, просто опустилась рядом. Антон бессильно улегся на пол и забормотал: «Сейчас, сейчас встану». Я уперлась ладонью в ближайшую стену, попыталась поднять его – безуспешно, – и пальцы наткнулись на теплую батарею отопления. Я схватила Антона в охапку и с трудом усадила, прислонив к батарее. Он заваливался, как игрушка, и я подумала: вот он, финал «Щелкунчика», про который рассказывал Антон. Принц превращается обратно в страшненькую куклу, и Мари просыпается под елкой одна.
– Ничего-ничего, – бормотала я. – Сейчас согреешься, все хорошо.
Антон качнулся вперед, прислонившись лбом к моей голове.
– Обещай, что… не умрешь. – Он говорил так тихо, что я едва его слышала. – Тебе пора… Домой.
За моей спиной скрипнула дверь, я бешено обернулась, но звук доносился не со стороны входа в подъезд. Распахнулась дверь на