Ослепительный прямоугольник собрал весь оставшийся свет этого мира – и вокруг потемнело. Проваливаясь в сияние, я вспомнила, как в тот, первый вечер у подъезда стояла машина скорой помощи, которая приехала за матерью Беллы. Волшебное сияние, которое потом спасло меня, повторяло цвет ее маячка, потому что моя фантазия подчинялась моему воображению.
И вот сейчас голубой свет слепяще мелькал вокруг прямо как те огни скорой помощи. Последние волшебные искры в нем растаяли, и этот свет стал тем, чем был в самом начале: обычной лампочкой на обычной человеческой машине. В ушах нарастал шум, похожий на сирену, и я поняла, что дышать мне больше не нужно.
«Щелкунчик», финал: Мари просыпается под елкой», – успела подумать я. Потом вокруг закричали, раздался металлический скрежет, и все потемнело.
Глава 16
Вьюга
Снаружи вьюга мечется
И все заносит в лоск.
Засыпана газетчица
И заметен киоск.
Борис Пастернак
Женский голос был суров и холоден.
– …Полицию вызову, быстренько вас примут! Драться, пьянствовать – это давайте-ка у себя дома. Завтра понедельник, всем на работу. Пора бы проспаться, но уж только не тут!
Я с трудом открыла глаза. Лежу в подъезде, рядом покрашенная казенной зеленой краской батарея, надо мной – женщина в спортивной куртке и дружелюбная собака с седой мордой. Лицо и шея болят, спина тоже – видимо, от лежания в неудобной позе на холодном полу. Я кое-как села, упираясь ладонями в оббитую плитку. Собака на прощание помахала мне хвостом, и женщина с ворчанием утащила ее вверх по лесенке. Они зашли в ту самую квартиру, где я только что попрощалась с отцом, вот только… Дверь была новенькая, железная, перед ней красный коврик, словно живут там теперь другие люди.
А потом я заметила кое-что еще. Прямо рядом со мной, перегораживая дорогу всем желающим подняться по лестнице, лежали две длинные ноги. Синие джинсы, белые кроссовки. Ноги были, конечно, не одни, а с хозяином. Я обернулась.
Не может быть. Невозможно.
Антон лежал рядом со мной, почему-то в незнакомой одежде. Толстовка с капюшоном, на ней ветровка. Волосы коротко подстрижены, никаких кудрей. Я рванулась к нему всем телом и схватила за лицо. Щеки теплые и колючие, на шее мерно бьется пульс, цвет лица здоровый, синяки под глазами исчезли. Я встряхнула его, и Антон застонал. Потом глаза открылись.
Они смотрели мутно, почти испуганно, и сквозь невыносимое счастье, которое затопило меня, я подумала: он меня забыл. Но если это плата за его жизнь, за последнее, самое драгоценное чудо, я заплачу ее с радостью. Буду импровизировать, скажу, что нашла его в подъезде. Отведу к Лии, а потом уйду и больше не потревожу, лишь бы он жил.
– Машина, – шепотом сказал Антон.
И заплакал – тихо, бессильно, почти не меняясь в лице, слезы просто стекали к ушам. Я не выдержала и коснулась ладонью его щеки, чтобы успокоить.
– Они вытащили меня из м…машины. – У него дрожали губы. – Скорая. Они п…приехали. Чуть не… не умер. Так с… страшно было.
Я замерла. Так вот что произошло. Я все-таки умолила силу спасти Антона, и она нашла лазейку, чтобы подправить реальность, не дать двум версиям слишком далеко разойтись. Скорая помощь, которая четыре года назад не успела вернуть Антона с того света, доехала вовремя.
В волшебном городе ходили легенды о первом артефакте – говорили, он самый могущественный из всех. Но последний превзошел даже его. До того, как я в детстве порезала ею руку, снежинка вовсе не была символом смерти. Она была любимой новогодней игрушкой моей мамы.
Антона трясло от слез, будто он до сих пор лежит в покореженной машине и ждет, что хоть кто-то его вытащит. Я осторожно вытерла его лицо.
– Тише, тише, все хорошо. Вы помните свой адрес? Я вас отведу.
Он резко перестал плакать. Глаза расширились.
– Ты опять меня забыла… – простонал он и сел, ухнув от боли в спине. – Ну что за…
И снова: не может быть. Слишком щедрый дар.
– Ты меня помнишь?! – не поверила я.
Антон схватил меня за лицо, только сейчас заметив, в каком я виде. Я поморщилась: было очень приятно, но очень больно. Гудвин знаменит своей силой убеждения, и на сей раз она была особенно наглядной. Шею трогать не хотелось, по ощущениям – сплошной синяк.
– Это Гудвин сделал? Где он?! – Антон начал вставать, я его удержала.
– Он ушел. Все закончилось.
Мы посидели, глядя друг на друга, и я внезапно оробела. Антон выглядел отлично. Теперь у него есть настоящая жизнь в настоящем мире, он может прожить ее как угодно. Больше никакой Стражи, никаких призрачных дверей. Не хочу, чтобы он чувствовал себя обязанным быть со мной из-за всего, что мы пережили вместе.
– Просто знай, что ты свободен, – сказала я. – Я оставлю тебе свой номер телефона. Если захочешь, напиши как-нибудь. С Интернетом ты быстро освоишься. Тебе надо разобраться с… С тем, что тебе нравится, ну и… вообще.
Антон выслушал меня снисходительно. Не кивал, не возражал, даже не хмурился.
– Знаешь, я впервые понял, зачем люди пишут на асфальте «Я люблю тебя, Таня». Если девушка забывает это по восемь раз в день, она выглянет в окно и такая: «А, точно, он же любит меня». Я куплю краску.
Меня в жар бросило. Вы посмотрите, какой шутник! Антон встал и со словами «Видеть уже не могу этот подъезд» взял меня на руки. Выпрямился. Я охнула – в основном от страха за его спину. Держал он меня и правда с трудом, но в сторону выхода двинулся решительно.
– Что ты делаешь? – шепотом спросила я и малодушно расслабилась, обняв его за шею.
Антон кое-как ухитрился нажать кнопку для выхода из подъезда, пнул дверь, и в лицо ударил прохладный, вкусный запах осенней ночи. Палые листья, морозец, и…
В первую секунду мне показалось, мир снова осыпается вокруг хлопьями, но потом я поняла: это снег. Антон поставил меня на землю, завороженно глядя на редкие снежинки. Они опускались на деревья, скамейку, горки на детской площадке – уже не те, что я видела час назад. Новенькие, разноцветные.
Было далеко за полночь, но в домах горело много огней – теплый апельсиновый свет городской ночи. На некоторых окнах мигали гирлянды. Интересно, сколько жителей этих домов в полночь ощутили, как