Антон вышел из-под козырька подъезда и несколько секунд просто стоял, подставив лицо снегу. Потом посмотрел на свои руки. На пальцах было несколько колец. Антон, которого я знала, никогда таких не носил.
– Когда только очнулся, прямо чувствовал, как они достают меня из машины, – глухо произнес он. – А сейчас понимаю: это было несколько лет назад. Потом – просто пробел в памяти. Но все, что было со мной до катастрофы, помню: как учился тут в школе, гулял с друзьями. Я в основном дурью маялся, но был гораздо несчастнее, чем в обычной жизни, ну, в Страже. Ее я тоже помню. Странное чувство – будто прожил две истории, и обе мои собственные. Как ты это сделала?
Я пожала плечами. Все пережитое там, за невидимой границей, с каждой секундой отодвигалось дальше, а жизнь, обычная жизнь, казалась все более реальной. Я почувствовала, как болят нос и губы, как хочется есть и как я бесконечно, немыслимо устала.
Антон зарылся рукой в мои волосы, и я со стоном выдохнула. Затылок болел тоже.
– Тебе нужно к врачу. Сейчас мы…
– Ерунда, – тихо ответила я. – И я точно знаю, куда нам нужно.
У двух миров было много различий – но расписание петербургских троллейбусов, вероятно, когда-то высекли в камне. В кармане Антона нашлись паспорт и мобильный. На документы он с интересом взглянул, а вот телефон его, в отличие от Вадика, не заинтересовал. Часы на экране показывали 01:14.
– В выходные последний от этой остановки в половине второго отходит, – сказал Антон. – Мы с Вадиком иногда ходили здесь в бар, и он возвращался без машины. Мне-то близко пешком, а его я вечно провожал вот сюда.
Остановка была, конечно, безлюдна. Поверить, что на спящей улице появится троллейбус, было как верить в единорогов. С другой стороны, мы явились из растаявшего волшебного мира, так что не нам было рассуждать о правдоподобии.
Антон собрал со скамейки на остановке слой первого снега и приложил к моей шее. Я бормотала, как это негигиенично, а сама только думала: «Не убирай руку».
– Всегда ненавидел снег, – пробормотал Антон, поглаживая мою ключицу. – У меня было чувство, что он начал ненавидеть меня первым: вечно какая-то лажа случалась, когда он шел. Но, похоже, сегодня он меня простил.
Мы сидели рядом, глядя на дома напротив: зеленый, бежевый, красный. Все оттенки были на месте. И тут, подсвечивая фарами белоснежные хлопья в воздухе, к нам подъехал троллейбус.
Трое полуночных пассажиров таращились на нас всю поездку. Кажется, они думали, что мой спутник меня и побил. Я едва сдержалась, чтобы не пуститься в объяснения. Все трое казались заторможенными, и я подумала: что, если они из тех, к кому присоединилась копия, и пытаются совместить в голове две реальности? Не буду их тревожить.
Антона пассажиры не интересовали. Он смотрел в окно, и я поняла: он помнит город полуразрушенным, серым, со шрамами от дверей. Работой одной из его версий была защита этих улиц, и сейчас у Антона был собственный маленький хеппи-энд: любимый город больше не нуждался в спасении. Ухоженные фасады с подсветкой, редкие нарядные прохожие, новенькие машины, кафе и рестораны, рекламные афиши – все это было для него как праздник.
Судя по табличкам на домах, Литейный проспект перешел в Загородный, а мы все не сворачивали. Когда впереди показалось здание Стражи, Антон приник к стеклу. Стража – или, скорее, Витебский вокзал – была ярко подсвечена. В его мире здание вечерами казалось темной громадой, а здесь сияло, как елочная игрушка.
Троллейбус свернул, не доехав. Антон ушел к заднему окну и стоял около него, пока здание не скрылось из виду.
Дверь в квартиру Беллы была приоткрыта. Ради приличия я тихонько постучала. Никто не ответил, и мы вошли. В прихожей валялась куча обуви, из кухни лился свет и доносились голоса. Один из них был так мне знаком, что я бросилась на кухню бегом, прямо в пальто и ботинках.
– …Ничего с ней не случилось! – выговаривала кому-то Ева. – Я не хочу спать. Она придет, я знаю. Не сегодня так завтра или…
Она обернулась, увидела меня, и ее счастливый вскрик сразу перешел в испуганный. Ева объятиями чуть не повалила меня на пол, разглядывала мое лицо, обещала все кары небесные моим обидчикам, требовала аптечку. Я успокаивающе гладила ее руки, но мой взгляд был прикован не к ней. На кухне расположились четверо: Ева, Белла, Вадик и… Ох. Мать Антона. Я дала ей адрес, но она ведь сказала, что не придет. А сейчас Антон замер в дверях, она сидела за столом, и они потрясенно смотрели друг на друга.
– Ты… Ты так был одет в тот день, когда… – еле слышно начала Лия. Выбралась из-за стола и подошла к нему. Коснулась толстовки, будто не могла поверить, что это не призрак. Антон стоял как каменный. – Я помню, как ты… Как мне сказали… Но одновременно почему-то помню, что ты выжил. Тебя выписали из больницы, ты куда-то просто уехал и…
Мне показалось, она сейчас упадет. Я потянулась удержать ее, но тут Антон отмер и обнял ее, нависнув, как жираф. Ростом он точно был не в нее.
– Прости, – прошептал он. – Мам, прости.
Антон притих, даже не плакал, только жмурился. Он так долго ждал ее, так хотел найти, чувствовал себя таким виноватым и сейчас просто не мог кратко выразить всю свою тоску. Они молча цеплялись друг за друга мертвой хваткой, и я подумала: запишу все, что со мной было в том городе. Воспоминания уже ускользают, а я хочу сохранить их навсегда. И начну историю с того, что сделал Гудвин с этими двоими. А закончу тем, как они встретились.
Я глянула на Беллу и сразу поняла: она помнит все, иначе не смотрела бы на Антона как на дорогого человека, которого уже не надеялась увидеть живым. Вадик застыл рядом, не отвлекая Антона от встречи, но ясно было, что он невероятно рад ему. Вадик перевел взгляд на меня и молча поднял вверх большой палец.
Еву мои синяки волновали больше, чем торжественность момента. Она уже самовольно достала из морозилки пельмени и приложила к моему лицу.
– Папа? – с невероятной проницательностью спросила она. Я кивнула, и Ева сжала зубы. – Вернусь домой – сожгу его книги и наброски. Ты меня не остановишь.
Знаменитая табуреточка – крохотная, словно из детского набора мебели – досталась Вадику. Мне как самой пострадавшей уступили лучший стул. Ева не выпускала