Константин Ушинский
Светлое Воскресение
Я решился не спать эту ночь; но когда стемнело, братья и сёстры заснули, то и я, сидя в креслах, задремал, хоть и знал, что в зале накрывали большой стол чистою скатертью и расставляли пасхи, куличи, крашенки [53] и много-много хороших вещей.
Ровно в полночь ударили в соборе в большой колокол; в других церквах ответили, и звон разлился по всему городу. На улицах послышалась езда экипажей и людской говор. Сон мигом соскочил с меня, и мы все отправились в церковь.
На улицах темно; но церковь наша горит тысячами огней и внутри и снаружи. Народу валит столько, что мы едва протеснились. Мамаша не пустила меня с крестным ходом вокруг церкви. Но как обрадовался я, когда наконец за стеклянными дверьми священники появились в блестящих ризах и запели: «Христос воскресе из мёртвых!» Вот уж именно из праздников праздник!
После ранней обедни пошли святить пасхи, и чего только не было наставлено вокруг церкви!
Мы воротились домой, когда уже рассветало. Я похристосовался с нашею нянею: она, бедняжка, больна и в церковь не ходила. Потом все стали разговляться, но меня одолел сон.
Когда я проснулся, яркое солнышко светило с неба и по всему городу гудели колокола.
Степан Кондурушкин
Звонарь
I
Федя – десятилетний мальчик.
Учится в гимназии и живёт в чужой семье только первый год. И к Пасхе успел до слёз соскучиться по родному дому.
Уже на четвёртой неделе Великого поста дни стали казаться Феде неделями; на пятой – месяцами, а на шестой – целыми годами.
Прошёл первый год – понедельник, второй год – вторник, третий год – среда. На четвёртый год – в четверг – распустили гимназию. И Федя до самого вечера сидел на скамейке около дома, ждал отца.
Отец должен приехать вот по этой улице из-за поворота. Сначала покажется голова Бурого, потом – дуга, сани низкие и широкие, наконец – отец в шубе, немного сгорбленный, с небольшой бородой, в мохнатой шапке… Всё это Федя так хорошо знал, что стоило ему закрыть глаза, как он видел и лошадь, и дугу, и отца. Открывал глаза, и видение пропадало.
Федя играл с мальчиками в бабки, бегал на поворот улицы, где стоял полицейский, смотрел на другую улицу… Всё ждал и не хотел идти в комнату.
Нет и нет.
К вечеру измучился Федя.
Вышел посидеть на скамеечку в старом меховом пальто дедушка Василий Игнатьевич.
– Ты что здесь сидишь, Федя? Всё отца ждёшь?.. Иди, Надя тебя ждёт чай пить. А ночью и отец твой приедет.
Василий Игнатьевич – вдовец. Живёт со своей дочкой Надей. После смерти жены, Надиной мамы, сразу постарел, службу бросил, сидел постоянно дома, читал газету или книжку, а по вечерам учил с Федей и Надей уроки.
Надя с Федей – однолетки. Им по десять лет. Но Надя в доме хозяйка. У неё большая, тугая коса на спине, ключи от шкафов. Она вынимает из шкафа и даёт Феде конфетку, пряник.
Когда Федин отец привёз Федю в город, то так и сказал Наде:
– Вот вам, Надежда Васильевна, мой Федя. Поберегите его.
Если Надя с Федей ссорились, то Федя язвил и называл Надю хозяйкой, Надеждой Васильевной.
НАДЯ С ФЕДЕЙ – ОДНОЛЕТКИ. ИМ ПО ДЕСЯТЬ ЛЕТ.
НО НАДЯ В ДОМЕ ХОЗЯЙКА
А у Нади для Феди была дразнилка:
Федя-бредя
Съел медведя.
Упал в яму,
Кричал маму:
«Ма-а-а-ама!»
Жить Феде было хорошо: уютно, любовно, как в родной семье. Василий Игнатьевич его любил и ласкал как отец. Надя, сама ребёнок, а о Феде заботилась, и была ему заместо старшей сестры. Они ссорились и мирились, ходили в гимназию, учили вместе уроки, мечтали.
II
Василий Игнатьевич оказался пророком. Федин отец приехал ночью, часов в десять, и говорил, что надо выехать из города раньше, потому что соседняя балка налилась тающим снегом, того и гляди потечёт и задержит в городе на несколько дней. А по морозцу проехать можно.
Василий Игнатьевич с Фединым отцом пили чай, а Федя с Надей собирали Федины вещи. Федя без умолку рассказывал Наде о маме, о своём селе, братьях, сёстрах, о бабушке, о Буром.
Бросили укладываться и побежали здороваться с Бурым.
Бурый жевал сено и покосился на детей большим, чёрным глазом, фыркнул и тряхнул ушами. Дескать: «Здравствуй, гимназист! Поди, соскучился здесь?»
Федя засмеялся от радости и поцеловал Бурого около глаза, где от жевания поднимался и опускался какой-то шарик. Бурый мотнул головой и хапнул ртом новую пачку сена. Дескать: «Не привык я к таким нежностям, да и есть хочу до смерти».
– Бурый, он умный! – убеждал Федя. – Он такой умный, всё понимает, вот только говорить не умеет. А ещё у нас есть Валетка, вот тоже умный! Смеётся и мёртвым притворяться умеет. А ещё кот большой Гурма… Гурма, тот уж совсем умный. Его даже Валетка боится…
И опять Федя без конца рассказывал Наде о своём доме.
Надя помогала укладывать Феде книги и бельё и завидовала, что у него будет такая весёлая Пасха. Ей стало досадно, что противный Федюк – такой весёлый и всё рассказывает только о себе да о своём доме. Она встала, бросила книжку на стол и, прищурившись на Федю, сказала:
– Некогда мне тут болтать с тобой. Нужно по хозяйству.
Надя обиделась – это ясно. Федя бросил на пол бельё и побежал за Надей.
– Надя, Надя! Голубушка, душенька! Ты сердишься, Надя? За что? А ты не сердись, Надя, миленькая…
Надя посмотрела на разгоревшееся Федино лицо, с умоляющими глазами, и ей стало радостно, весело и смешно. Она засмеялась до слёз и крепко сжала Федину руку.
– Да я не сержусь, право не сержусь, глупенький… Пойдём укладываться.
Дети снова укладывали вещи. Болтали.
– Хорошо бывает на Пасху ночью, – мечтала вслух Надя. – Тихо на улицах. Все сидят и ждут. И вдруг: бом-м-м.
– Бом, бом, бом! – радостно подхватил Федя.
– И знаешь, Феденька, ударит так, точно