И пошёл вглубь цеха, не оборачиваясь. Я, естественно, направился следом.
Мы свернули в тот самый закуток, где стояли станки ветеранов, те самые, что я обслуживал днями раньше, те, где работали люди, которые помнили фабрику, когда её ещё только начинали строить. Сейчас они стояли плотной группой, плечом к плечу, и молчали. Работала только «Дуся» Кузьмича, сам он стоял рядом с ней, нежно поглаживая станину, как любимую лошадь, и что-то нашептывая.
Борис Петрович резко остановился. Его лицо было искажено, а волосы растрёпаны.
— Данилов, — выдохнул он, — ничего не хочу говорить, но ситуация, мягко скажем, чрезвычайная.
Я молчал и ждал продолжения. Он махнул рукой в сторону ветеранов.
— За полчаса встали все станки, один за другим. Сначала этот, — кивок на ближайший агрегат, — потом вон тот, потом следующий. Внешне ведь даже ничего не сломано. А сами механизмы… — он запнулся, подбирая слово, — словно устали, что ли.
Старые мастера закивали. Кузьмич перестал шептать и повернулся ко мне. В его глазах было что-то странное: не злость, не страх, а скорее… надежда, смешанная с отчаянием.
— Лёша, — сказал он мне. Просто «Лёша», даже по-дружески, невзирая на обстановку. А это уже было посерьёзнее любого титула. — Глянь, будь другом. Мы уж их и так, и эдак. Не фурычат.
Я подошёл к ближайшему станку. Положил ладонь на станину, металл был ещё тёплым. Вздохнув, я закрыл глаза и потянул «нить восприятия».
И чуть было не отдёрнул руку.
Внутри всё было словно «пожёвано». Именно так: не сломано, не разбито, а именно пережёвано, будто кто-то крохотными невидимыми челюстями прошёл по каждой шестерёнке, каждому валу, каждому подшипнику. Везде были многочисленные микроскопические следы деформации. Словно детали работали на сухую, тёрлись друг о друга без капли смазки, пока их не заклинило.
Я перешёл к следующему станку. Та же самая картина, к третьему — аналогично. Везде, во всех механизмах, была одна и та же болезнь: металл будто старел на глазах, терял структуру, крошился. Но это невозможно! Станки, хоть и были далеко не новыми, но я сам проверял их буквально несколько дней назад, и состояние там было более чем рабочим.
— Металл… пережевало, — задумчиво произнёс я вслух, даже сам не заметив этого.
Кузьмич после моих слов перекрестился, а кто-то из его коллег-ветеранов выругался матом.
Я, скорее для очистки совести, снова пошёл вдоль линии станков: касался, слушал, и всё одно, везде было одно и то же. Следы трения, микротрещины, усталость металла, которой просто не могло быть. И везде, где только было возможно, выдавлена смазка. Она пахла гарью, хотя нагрелась только слегка. Это невозможно, но факт.
Я остановился у последнего станка. Провёл пальцем по маслу, которое сочилось из-под прокладки. Поднёс к лицу, прикрыл глаза. Моё эфирное восприятие работало, оказывается, и на жидкостях, благо, масло не вода, структура плотнее, содержит включения. Стоп, включения?
Я увидел это почти физически: тонкие, как паутинка, нити чужеродной энергии, вплетённые в масло. Они пульсировали, жили своей жизнью, и там, где они касались металла, структура железа менялась, слабела, теряла прочность. Это было похоже на болезнь, быструю, заразную, и смертельную для механизмов.
И ещё одна деталь: эти нити отдалённо напоминали те, что я почувствовал от кристалла Вольского. Не идентично, конечно, но очень близко. Будто кто-то использовал похожую природу воздействия, но уже для другого, для разрушения.
Я открыл глаза.
— Смазка, — сказал я. — Кто её заливал?
Борис Петрович нахмурился:
— Смазчик Люба. Он лет десять, почитай, у нас работает. Надёжный, как этот станок. — Он тут же осёкся, осознав, что это не лучшее сравнение в подобной ситуации.
— Люба? — переспросил я, вскинув брови. — Он?
— Ну, матушка его при рождении Любомиром назвала, но… — Борис Петрович развёл руками, — не прижилось, как видишь. А что такое? О чём ты подумал?
Я посмотрел сначала на него, потом на масло на своих пальцах.
— Не думаю, Борис Петрович, тут и думать не надо. Я знаю наверняка. Позовите его, — произнёс я.
Борис Петрович кивнул одному из стариков. Тот моментально исчез за станками и, буквально через минуту вернулся, ведя за собой человека.
Люба оказался мужиком лет сорока, с лицом, которое хочется назвать «детским», в промасленным фартуке, и с испуганным взглядом. Он уже понял, что что-то не так. Когда человека вот так ведут, не говоря ни слова, любой почует недоброе.
Он шёл, и я видел, как дрожат его руки. Он прятал их, сжимал в кулаки, но дрожь скрыть так и не мог. Люба знал, что сейчас будет разнос, но, не понимая причины, готовился к самому худшему. Он даже не смотрел на станки, только в пол, будто хотел провалиться сквозь землю прямо здесь, в механическом цеху.
— Люба, — Борис Петрович шагнул к нему, — ты масло сегодня заливал?
— Так точно, Борис Петрович, — голос у Любы оказался достаточно высоким, неожиданным для такой массивной фигуры. — С утра, как у меня в журнале было написано.
— Откуда брал?
— Из бочки, что в подсобке, я всегда оттуда беру.
— Всегда, — медленно повторил за ним Борис Петрович. — А сегодня бочка была какая, старая или новая?
Люба замер, а я медленно подошёл к нему. Он был выше меня почти на две головы, но смотрел он почему-то будто снизу вверх.
— Люба, — тихо сказал я, — ты хороший смазчик?
Он моргнул, явно не ожидая подобного вопроса.
— Десять лет, барин, без одного нарекания.
— Верю, — я кивнул, стараясь успокоить его. — Поэтому подумай хорошенько и вспомни: ты сегодня открывал новую бочку?
Тишина повисла такая, что было слышно, как где-то в углу капает вода из прохудившейся трубы. Кап… кап… кап… И каждый удар капли отдавался на лице Любы новой судорогой.
Секунда. Другая. В глазах Любы что-то мелькнуло: сначала непонимание, потом осознание, и, наконец, ужас. Такой ужас бывает у людей, которые вдруг понимают что-то очень неприятное.
— Новую… — медленно, будто через силу произнёс он. — Так новая же с утра стояла. Я ещё подумал, Степан привёз, складской наш. Он всегда привозит, когда старая кончается. Вот только…
— Что только? — переспросил я.
— Бочка была новая, да крышка вскрытая, — заикаясь, выдавил из себя Люба, — но решил, раз открыта, значит, так и надо.
— А Степан сегодня был? — решил уточнить Борис Петрович.
— Был, — Люба уже побелел. Под слоем масла и копоти на лице проступила мертвенная бледность, и я даже испугался, что ему станет плохо, так резко кровь отхлынула от лица. — Заходил, спросил, как дела. Я ещё с ним парой слов перекинулся.
— А что по бочке-то? —