Я перехватил поудобнее сумку.
— Жаль в университете уже никого нет, — продолжил я вслух. — И Бежицкий вряд ли сможет помочь с такой специфической дрянью. Значит, до завтра, надеюсь не будет слишком поздно.
Я посмотрел на небо. Серое, низкое, осеннее. Где-то там, за тучами, пряталось солнце, но его свет не пробивался сквозь налитые облака. Как и мы не могли пробиться сквозь стену неизвестности, за которой прятался враг.
Мимо прошёл мастеровой, покосился на меня (не всякий раз увидишь человека, что так спокойно разговаривает сам с собой), но ничего не сказал. Я прошёл проходную и, выйдя с завода, направился в сторону дома. Впереди ещё был вечер, и пора было серьёзно поработать с трактатом Таниного прадеда.
Но, открыв дверь, я понял: поработать сегодня не выйдет, дома что-то случилось. В доме, где обычно пахло дорогими духами тётушки, душистым табаком дяди или сытным духом из кухни, сейчас пахло бедой. Эту гнетущую атмосферу я ощущал каждой клеткой кожи. А затем… Затем я услышал всхлипы.
Я замер на пороге, прислушиваясь. Всхлипы шли с лестницы, тихие, давящиеся, какие бывают, когда человек ещё пытается успокоиться, но уже не может сдерживаться.
В прихожей было темно, лампы не горели, хотя обычно в это время их уже зажигали. Верхняя одежда на крюках висела криво, словно её побросали в спешке. Чей-то зонтик валялся на полу, одинокий и забытый. Дом выглядел так, словно по нему прошёл ураган, но ураган весьма избирательный. Я тихо поднялся по лестнице, и нашёл, наконец, источник шума.
Таня сидела на ступеньке лестницы, сжавшись в маленький комок. Глаза были красными, распухшими, в руках у неё был скомканный платочек, который уже превратился в мокрую тряпку. Всхлипы вырывались из груди судорожно, с присвистом, и каждое такое движение отдавалось дрожью во всём теле.
Прислуга шарахалась по углам. Горничная сделала вид, что очень занята протиркой зеркала, наверное, уже полчаса одно и то же место тёрла. Я заметил, что руки у неё трясутся, и она то и дело оглядывается на лестницу, будто ждёт, что оттуда выскочит что-то страшное. Даже старая кухарка Фёкла, которая обычно не вылезала из кухни, торчала в коридоре с таким видом, будто потеряла что-то важное. Она мяла в руках край фартука и шептала молитву, я видел, как шевелятся её губы.
Я подошёл к Тане, присел рядом на корточки, чтобы оказаться с ней на одном уровне, и спросил:
— Что случилось?
Глава 13
Она подняла на меня своё личико, мокрое от слёз и несчастное до невозможности. В глазах сквозила не только боль, а что-то ещё… Стыд? Страх? Она посмотрела на меня, и я приметил, как в её глазах мелькнуло нечто, похожее на надежду, будто я пришёл и теперь всё точно будет хорошо. Эта детская вера в моё всемогущество кольнула мне прямо в сердце.
— Отец… — её голос сорвался, тонкие пальцы судорожно сжали подол платья, она сглотнула и продолжила снова. — Отец с самого утра запёрся у себя в кабинете и никого не впускает. — Её голос дрогнул, но она продолжила. — А я слышала, как он… он там плакал.
Она зажмурилась, и новые ручейки слёз потекли по щекам. Я молчал и ждал, понимая, что сестрёнка не всё ещё мне рассказала.
Таня всхлипнула, и совсем по-детски вытерла нос тыльной стороной ладошки.
— Он в карты проигрался, — выпалила, наконец, она. — Матушка кричала на него, я сама слышала. Он и раньше мог проиграть, но обычно так, по мелочи… Ну как он рассказывал. А вчера… вчера, видимо, нет.
— А тётя Элеонора где? — спросил я.
— Уехала, — Татьяна шмыгнула носом. — Сразу после их скандала. К какой-то своей приятельнице, сказала, что не может находиться в этом доме. Эдик заперся в своей комнате и не выходит. Я одна… — девочка всхлипнула снова, — одна не знаю, что делать.
Я потрепал её по голове и резко встал.
— Сиди здесь, — твёрдо сказал я. — И никуда не уходи.
Она посмотрела на меня с такой надеждой, что у меня внутри что-то сжалось. Неприятно сжалось, как перед прыжком в холодную воду.
Я подхватил свою сумку и быстрым шагом пошёл на второй этаж. Дверь в кабинет дяди сейчас была почему-то не заперта, я сразу без стука толкнул её и вошёл.
Вячеслав Иванович Горохов сидел за столом. Но не в кресле, не развалившись, как обычно, когда принимал посетителей, а на простом стуле, согнувшись и уронив голову на руки. Перед ним стояла пустая рюмка и графин, наполовину пустой. Водка, судя по цвету, а не его обычный коньяк.
На столе царил настоящий хаос. Бумаги, обычно разложенные аккуратно по стопкам, были сдвинуты в единую кучу; на них стояла грязная тарелка с остатками еды, пепельница была переполнена окурками. Воздух в кабинете стоял тяжёлый, прокуренный, с кислым запахом перегара.
Мужчина даже не поднял головы, когда я вошёл, только дёрнулся, будто от удара, и замер.
Я сел напротив, не спрашивая разрешения, равно и не объясняя, зачем сюда пришёл. Просто сел и стал ждать.
Ожидание затягивалось, и я стал считать про себя: прошла минута, затем другая. Слышно было, как в коридоре тикают часы, также тягуче и размеренно.
— Что, и ты что покрепче? — голос дяди прозвучал глухо и хрипло.
Он, наконец-то поднял голову. Лицо было серым, осунувшимся, с красными, воспалёнными белками глаз. Таким я его ещё не видел. Даже когда мы с Эдиком «воевали», даже когда он пытался меня задавить своим авторитетом, таким он не был. Сейчас передо мной сидел не хозяин дома, не инженер, и даже не дядя, в конце концов. Сидел просто полностью раздавленный человек, добитый основательно крепким алкоголем.
— Дядя, — сказал я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — Эта фраза здесь не совсем подходит. Я слышал, у вас сложности?
Он дёрнулся, будто я ударил его по лицу. В глазах мелькнула целая череда чувств: злость, стыд, отчаяние, раздражение. Лицо пошло красноватыми пятнами. Ладони рук, лежавшие на столе, сжались в кулаки.
— Сложности? — переспросил он срывающимся голосом. — Сложности, говоришь?
Вдруг он схватил графин и плеснул себе в рюмку. Руки тряслись, и водка пролилась на стол. Он выпил залпом, даже не поморщившись, и стукнул рюмкой о столешницу.
— Я проигрался в карты, — сипло сказал он. Голос его сел, и ему пришлось откашляться, прежде чем продолжить. — Вчера с купцом Щербатовым. Сначала хотел отыграться, даже в плюс выходил, потом… просто не смог остановиться.
— Сумма? — коротко спросил я.
Он назвал. Цифра была неприятная, не спорю, но