— Откуда такие долги, дядя? — спросил я. — Вы же не игрок, кажется.
— А кто его знает? — мужчина горько усмехнулся. — Затянуло, как-то незаметно. Сначала мелко, потом крупнее. Думал, повезёт. А оно вон как…
Я смотрел на него и вспоминал. В моей прошлой жизни, ещё до «реинкарнации», у меня был один знакомый: хороший человек, умный мужик. Тоже начал с малого, а закончил пулей в висок. Игра есть болезнь, и она не спрашивает, кто ты и сколько у тебя денег. Она просто берёт своё, забирая всё.
— Чёрная полоса какая-то, — выдавил он, и его плечи опустились ещё ниже. — Не везёт мне в последнее время… ох, как не везёт.
Я понял, эта игра была просто крайней из череды прочих неудач, скорее всего он спустил всё своё состояние не в один момент, а за какое-то время.
— Срока мне неделя, — продолжал дядя. — Если не отдам… — он провёл ладонью по горлу. — Стреляться я точно не буду, не герой всё же. Но репутация… Со мной же дело иметь не будут, с завода попрут, должники картёжники нигде не в чести.
Он замолчал и снова, было, потянулся к ополовиненному графину, но я перехватил его руку.
Он посмотрел на меня тяжёлым взглядом.
— А мой отец? — спросил я, весьма логично, как мне тогда показалось.
Дядя вскочил так резко, что стул под ним опрокинулся.
— Не смей говорить ему! — в этот момент его голос ненадолго снова стал сильным и властным, но хватило ненадолго.
Я даже не дёрнулся от его внезапного прыжка, как сидел, так и смотрел на него снизу вверх. А вот он сейчас навис надо мной, с бешеными глазами, и дыша, как загнанная лошадь.
— Ты думаешь, я не понимаю? — голос его сорвался на хрип. — Думаешь, мне легко? Я твоего отца сколько лет знаю? Мы вместе начинали, и кто где⁈ Это я у него в долгах как в шелках, и так ведь каждый раз! А теперь ещё и это! Он и так меня терпит только потому, что родня! А если узнает… — дядя схватился за голову. — Если узнает, он же меня… он же не простит.
Потом громко выдохнул, поднял упавший стул, и с трудом не опустился на него, а скорее рухнул.
— Не надо, — повторил он уже тихим голосом. — Прошу тебя, не надо ему говорить. Лучше позор, чем ему снова в глаза смотреть и денег просить.
И тут его затрясло, мелко и безостановочно. Тряслось всё: руки, плечи, даже губы. Он пытался справиться, сжимал кулаки, стискивал зубы, но тело его не слушалось.
Я молчал, внутри меня всё было холодно и пусто. Я, мягко говоря, очень прохладно относился к Гороховым. За одним небольшим исключением, ну вы понимаете. Но острой ненависти к ним не было. Все, кроме Тани, мне были глубоко по барабану.
Да, мне очень неприятна история с заселением в чулан на чердаке, этот нарочито холодный, совсем не родственный приём, их отношение, но всё это муть, поднявшаяся со дна реки, которую всё равно мгновенно унесет течением. Просто досадные временные недоразумения на моём пути, которые пережить не сложно. Я не собирался на самом деле никому мстить кому-либо из них, я выше всех этих крысиных игр, но одно я точно могу сказать — дядя не заслуживал моей жалости. Ни капли.
Я вспомнил, как он в первые дни даже не смотрел в мою сторону. Как Элеонора Андреевна поджимала губы, когда я садился за стол. Как Эдик, почувствовав безнаказанность, разгромил мою комнату. Память она такая, весь хлам хранит.
Но…
Татьяна. Она сидела там, на лестнице, с красными глазами, и смотрела на меня так, будто я один мог всё починить. Для неё я был не чужак, ворвавшийся в их размеренную жизнь. Я был тот, кто не дал её брату окончательно озвереть. Тот, кто говорил с ней на равных. Тот, кто взял её с собой в настоящую, опасную, взрослую жизнь, в то подземелье прадеда-алхимика. И теперь, когда её мир рушился, она пришла ко мне. Не к матери, не к отцу с братом, а ко мне.
Да и имя «Гороховы», несколько связано теперь и со мной, так как все в Туле знают, что я его племянник. Если дядя опозорится, тень упадёт и на меня. И если просочится слух, что мой фактический опекун картёжник и должник, который не может отвечать за свои слова, мой авторитет в университете и на заводе тоже может пошатнутся.
— Я посмотрю, что можно сделать, — спокойно произнёс я.
Дядя поднял на меня голову. В глазах была смесь стыда, недоверия и такого отчаянного облегчения, что мне стало физически дурно.
— Ты… — начал он и запнулся.
— Сумма большая, но не смертельная, — сказал я, будто размышляя вслух. — У меня есть кое-какие накопления от заказов. Столько у меня нет, но большую часть дам. Остальное можно занять у людей, которые мне должны. Или заработать, благо у нас с ребятами сейчас очень много работы.
Дядя смотрел на меня так, будто я внезапно заговорил на древнегреческом.
Я видел, как он смотрит на меня. Наверное, со стороны это выглядело забавно: подросток, который совсем недавно не котировался в его глазах, сидит и уверенно говорит, что решит вопрос, который взрослого мужика довёл до дрожи. Но дядя, видимо, вспомнил. Вспомнил, что я уже не просто племянник из деревни, что я на хорошем счету на заводе, что у меня своя кузница, о которой говорят в округе. И что со мной считаются.
— Ты не обязан, — тихо сказал он.
— Я знаю, — я встал. — Сидите пока дома, и не пейте больше. И ничего не предпринимайте сами, пока я не скажу.
Он медленно кивнул мне, словно провинившийся мальчишка, а не как аристократ, хозяин дома и уважаемый человек на заводе.
Я вышел, оставив его в полутьме кабинета, наедине с пустой рюмкой и графином, который я незаметно спрятал в шкаф. На пороге оглянулся, он всё также сидел, уронив голову на руки, и плечи его подрагивали. Но уже гораздо тише и спокойнее что ли.
Я вернулся обратно к сестре. Таня сидела там же, где я её оставил. Увидев меня, она вскочила и бросилась навстречу, заглядывая в лицо, и пытаясь прочитать приговор.
— Ты всё слышала? — спросил я.
Она закусила губу так, что та побелела, и кивнула.