Если Майя пропускала больше одной программы подряд, Лебедянский начинал беспокоиться. Как-то она не звонила три передачи, и он впал в безнадежную тоску, которая душила, как стеноз — гортань, и не пропускала в его жизнь ни воздух, ни свет. Когда Майя объявилась, он даже не мог поверить, обиженно буркнул: «И где же вы были все это время?» — и ничего не ответил на ее короткий рассказ об отпуске в Италии, «между прочим, путешествии по историческим местам».
Как Лебедянский был одержимо увлечен дозванивающейся женщиной, так Варвара была одержима желанием спасти сына.
Иногда она выжидала пару минут после его ухода и, тоже надвинув капюшон, выходила за ним. Шла поодаль, так же неприметным ужом петляла по дворовым дебрям, ей даже стыдно было смотреть в глаза случайным прохожим — вдруг подумают, что и она тоже?
Варвара много раз доходила до их мест. До выкорчеванных детских площадок на отшибе, перекошенных ракушек-гаражей, невзрачной девятиэтажки с изрисованными стенами. Она стояла и издалека наблюдала за медленным движением небольшой стаи. Как-то зашла за Марком в изрисованный дом. Медленно поднялась по лестнице, стараясь не шуметь. Приближаясь к последнему этажу, услышала приглушенные голоса и застыла. Не могла разобрать слов, но тембр своего Марика узнала, не могла не узнать. Так и стояла, прислонившись к стене. Открылась дверь одной из квартир, вышаркала пожилая женщина с тележкой, с силой вдавила кнопку вызова лифта. Тот со скрипом неохотно покатился вверх.
— Совсем охренели. — Бабка бросила взгляд на потолок, будто ненавистная шпана смотрела на нее прямо оттуда. — Ты с этими, что ль?
— Я? — Варвара дернулась. — Нет… Я снизу. А что там?
— Да что, известно что! Совсем уже охренели, охрене-е-ели. И днем и ночью.
— А милицию вызывать не пробовали? — сама не зная зачем, спросила Варвара.
— Дак вызывали, а толку? Попугают, и все, кому они сдались-то. Ты из какой вообще?
— Что?
— Где живешь, спрашиваю. — Бабка под скрежет лифта и собственных суставов надвигалась. — Что-то я тебя не вспомню. Точно не из этих? А то морда-то у тебя что-то это! Облезлая вся!
— Из шестьдесят первой, — сказала Варвара, припомнив дверь с таким номером двумя этажами ниже.
— Рядом с Лизкой, что ли?
— Ну да.
— А-а-а. А чего пришла-то стоишь? Не стой, еще прирежут, они же совсем того. Стоит тут…
Двери лифта со скрипом открылись, голоса наверху затихли. Бабка отступила.
— Ну, Лизе привет. Скажи, чтоб зашла, я ей свежий журнал обещала.
Варвара боялась, что сейчас кто-нибудь спустится и ее раскроет. Выдохнула, когда голоса зажглись снова. Не нашла в себе сил подняться к сыну и его компашке. Ноги плохо держали, решила вызвать лифт.
Когда двери открылись, из них вышла Даша — длинные мышиные волосы, кольца в ушах и носу, впалые щеки.
— Вы чего, маманя?
— Я? — просипела Варвара. Наверху снова угасли голоса, и она боялась выдать себя. — Я… ничего, — и быстро шагнула в лифт.
— Стремная как змея, — рассказывала всем через минуту Даша. — Вся рожа в лохмотьях.
Марк мельком подумал о матери. Но быстро забыл.
Лицо Варвары и в самом деле превратилось в лоскуты — иссохло, как у мумии со стажем, покрылось корками и осыпа́лось. Другие не видели, что так же страдали шея, руки, спина и грудь. Груди было особенно невыносимо, ей нужно было еще и дышать, и она под собой скрывала сердце — а дышать было уже безумно сложно, и сердце стало маленькое, но безумно тяжелое, как цельнолитая чугунная гиря.
И все чесалось, чесалось, постоянно чесалось и болело. А стоило Варваре хотя бы задеть, провести ладонью по больному месту, кожа осыпалась дождиком мелких чешуек.
Не то чтобы Варвара себя запустила. Просто ни один врач ей ничего сказать не смог. Списывали на нервы. Сходите к психиатру, он выпишет вам что-нибудь. Сейчас есть хорошие лекарства, не как раньше, вы не бойтесь. А Варвара им всем не верила, не доверяла. Марика вон свозили к психиатру-наркологу — сильно помогло? Ну тогда кремы. И вот растворы. Этим обрабатывайте. Это наносите тонким слоем. Вот это — курсом, а это — по ситуации.
Но ничего не помогало. Шла она по миру, стачиваясь и истончаясь.
Никто на самом деле не хочет знать, что происходит с героями после того, как они друг друга находят и становятся счастливы. Никто не хочет, а я расскажу.
Ларе поначалу было тяжело. Она входила в бизнес, осваивала новую профессию — из продавщицы в проститутки, это постараться надо.
Руслан смотрел на нее со снисходительной усмешкой.
— Месяц, — сказал он ей в первый рабочий. — У тебя месяц. Прояви себя.
— Как?
— Ну как. Будь умницей.
— Как именно?
Он рассмеялся:
— А ты забавная. И настойчивая же, да? Вот такой и будь. Активной, инициативной. И вежливой.
В первые пару недель ей помогала Юля. Не только косметикой и юбками (спасибо), но и советами (большое спасибо).
— Значит, сразу запомни: мы не шлюхи. Шлюхи спят за бухло или дозу. Или за деньги на бухло или дозу. Мы не такие. У нас, как говорят, древнейшая профессия. Благородная, мы людям помогаем за деньги. Шлюхи — конченые, мы — нет. Ну и еще у них цены меньше.
— Что вообще завтра будет? — спрашивала накануне первого дня Лара.
— Да не так, ты себе глаз выколешь. Дай сюда. Кому нужна одноглазая проститутка? — Юля учила ее пользоваться косметикой. Губы Лара красить умела — безымянной помадой, которую сама же раньше и продавала в деревне, но со всем остальным были проблемы. — Во-от, смотри. Это сейчас модно, все с цветной тушью ходят. «Роял блу», между прочим. Не эта, конечно… «Палома Пикассо», но…
— Я не смогу так краситься дома… Ты понимаешь.
— А… Ну да, точно. Значит, будешь краситься у Руса, не проблема. Просто приезжай тогда пораньше.
— Так что завтра будет?
— Завтра у тебя будет смотр — Русик оглядит, оценит, решит, куда тебя. Скорее всего, уже решил. Только я тебе этого не говорила, поняла? Тебя закинут на какую-то точку, пока с кем-то из девчонок, потом сама будешь. Хотя когда как, мы иногда вместе стояли, если много заводил.
— Заводил?
— Ну, типа, «водила — заводила», сечешь? К тебе подъезжают на тачках, ты обслуживаешь, все просто. Запомни: без презика даже не думай, поняла? Что бы они там ни пиздели. Сейчас подцепить как неча делать.
— Поняла. — Лара кивнула.
— Блин, сиди нормально. — Юля водила