Даша с лязгом захлопнула мусоропроводную пасть.
— У тебя че, телки никогда не было, что ли?
Мутные покрасневшие глаза смеялись. Резонно предположив, что если сядет, то встать уже не сможет, Даша прошла огрызок коридора и заспускалась по лестнице.
— Придурок, — донеслось тихое до Марка.
Даша была задорно возмущена. Такие дешевые подлизки, к тому же он знает, что она с Йеном (не то чтобы они негласно не трахались на стороне, но, во-первых, сам факт, а во-вторых, трахались, не трахались, а вот это вот «я тебя люблю» — ну что за…), — с другой стороны, будет сегодня что рассказать ребятам.
Даша ушла, не боясь и не жалея — гирик все равно был третьесортным, для лошков, от него крыло не туда — ни туда ни сюда, а вечером у Йена должен быть тот, что обычно.
Марк раскачивался и отрешенно смотрел, как желтоватая в красную крапину блевотина медленно ползет к его грязным ботинкам. Встал с книг, поскользнулся и упал левым боком во внутренний мир своей любимой. Чертыхнулся, активно и многажды чертыхнулся, пнул дверцу мусоропровода и тоже заспускался.
Начало темнеть. Марка брала ледяная злоба — за себя, за чувства, за усилия, за брошь, в конце концов, хотя на брошь и насрать. Кто он ей, какой-то мальчик, что ли? Додик, что ли?
Он обогнул хрущевку, направляясь домой, и заметил дверь в подвал. Она была приветливо приоткрыта, обнажая приятную черноту. Герыч слегка подотпустил, Марк подумал о броши — и пошел к двери. Хотел быстро найти брошь. Не потому, что она была материнской, ценной или типа того. А потому что — а хули?! Разбрасывается подарками, сука.
Вошел.
Жизнь Лары завертелась колесами фур немытых дальнобойщиков. Циферблатами часов нервных мужичков «задерживаюсь на работе, ложись без меня», свернутыми в трубочку купюрами мерзко лыбящихся братков.
Лара закреплялась в деле.
Было тяжело, но она знала, что справится. Сначала стояла на точке.
— Не холодно в одной юбке-то? Давай штаны нормальные купим, минус двадцать, — заботился Сава.
— Да не нужны мне штаны, — огрызалась Лара и, пряча обмороженные колени, выходила из квартиры.
К точке подъезжали мужики — и снимали.
Мужики от двадцати пяти до сорока пяти лет. Трахали в машине (две тыщи за час), увозили к себе или в отель (тоже две тыщи), иногда просто минет — только в презике (тыща четыреста), ну ладно, не только. За смену получалось неплохо, очень неплохо, особенно по сравнению с теремком в Хунково, хоть и половина за каждый выход шла Руслану, а из своей половины приходилось косарь отстегивать понятно кому. Еще косарь — сборщику. Ему вообще-то платил Руслан, как раз из тех денег, что собирал с девушек, но за нормальное отношение и помощь в решении конфликтов нужно было отстегивать. Чаевые Лара оставляла себе. Нагревать Руса на деньги было самоубийством, все на точке знали, кто и сколько примерно получал за каждую смену, смотреть и считать умели.
Среднестатистическая ночь была намного скучнее того, что показывают в кино. Стоишь себе спокойно благодаря крыше. Иногда забирают, но для галочки — выписывают штраф за распитие в неположенном и сразу привозят обратно. Некоторые пользуются. Кто поприличнее — платит по таксе, другие — за так. Всем нужно как-то жить и чему-то радоваться.
Лара вот радовалась деньгам. А жить начала, когда спустя четыре месяца перевели с точки.
Да, Лара закреплялась в деле и как вошла в него почти что с ноги, так и пробивалась дальше.
Она стала выездной. В борделе на комнаты ее ставили редко, девочек хватало, а вот за его пределами всех клиентов обслуживать не успевали. Ночной город никогда не спал и дышал, выдыхал по-бычьи горячий воздух в клонах-девятиэтажках, вычурных окраинных коттеджах и подпольных подвальных клоповниках. Как только над городом смыкался мрак, девочки заступали на службу. Надевали форму, наносили косметику, Рус время от времени проверял их строй, как генерал.
Лара больше не тряслась на морозе, ее вместе с другими девочками с точек сбора забирал водитель и развозил на заказы. Ставки были выше уличных, вызовы принимал и распределял диспетчер. Сплошные плюсы.
Поначалу Лара ненавидела мужиков, которые ее снимают. Но очень быстро ненависть прошла, они стали для нее никакими. Бесцветными, полутелесными — данностью, с которой нужно смириться. Как тараканы, когда живешь на первом, — брызгаешь дихлофосом, а потом забиваешь и просто свет ночью не гасишь; как весенняя аллергия — привыкаешь к вечно текущему заложенному носу, заливаешь капли трижды в день. Путь к деньгам лежал через мужиков, это было простое и очевидное условие задачи в прямом и однозначном, как луч прожектора, мире.
— А сколько вообще можно получать? Какая такса прямо у лучших? — Лара лежала, положив голову на ноги Юли, та устало гладила ее по макушке.
— Дорогая, ты брось это.
— Что?
— Есть кто берет и побольше, но… но не сильно больше. На, типа, элитных спроса нет.
— Что так?
— А думаешь, почему у нас нет дорогих борделей? Одни еще ничего, как наш, а другие так вообще на вид чуть лучше помойки. Выгоднее держать с десяток таких, чем один какой-нибудь люксовый.
— Но почему?
— Ну почему-почему… Не окупается, наверное. Да и понты — кто будет бегать, на колени падать перед проституткой. Ты же не с «Фабрики звезд», чтобы к тебе толпы приходили. Проще несколько черных набрать, и пусть себе ебутся по косарю за час, зато много. Курочка по зернышку, ну ты знаешь.
Лара промолчала. Потолок стал ниже, комната — меньше. Но у Лары было отчетливое ощущение, что у нее — именно у нее — все должно получиться. Вот только ноги брить… Через день, обязательно, это вам не деревня, еще крема, чтобы по ногам не бежала, как мелкая икра, россыпь воспаленных фолликулов. Ну и ладно, зато появились постоянники, и это не могло не радовать. Кто вызывал регулярно, кто как уедет жена или как получка придет — но вызывали. Одним из них был подполковник внутренней службы, тридцатидевятилетний, горчащий, но еще в расцвете суровых военных сил Георгий Григорьевич Буриди.
Лестница была такая — вниз, вправо и снова вниз. Темная. Марк прошел по ней, как по извилистому телу большой змеи, и, недопереваренный, вывалился в подъезд.
По стенам ползли трубы — потолще и потоньше, местами перемотанные темно-зеленым полотном. То тут, то там, как елочные игрушки, виднелись счетчики и круглые вентили — маленькие штурвалы. С потолков —