Новый снег ложился на старый, молчаливая гармония жила.
Называть Марину мамой теперь было странно и сложно, и Даня не называл ее никак. На «Марину» она бы обиделась, на «маму» у него не хватило бы сил и притворства.
После стоячих смен в парикмахерской она засыпала крепко, хоть и не быстро — когда переставал мучить синдром беспокойных ног, заставлявший все время куда-то бежать. Даня ночами боролся с усталостью после школы, стажировки, домашки и экзаменационных заданий и думал, как съездит в Хунково. В его понимании это был единственный доступный ход — ни о себе настоящем, ни о биологических родителях он узнать не мог, зато мог что-то узнать о Марине. У нее на работе и у подружек спрашивать было бессмысленно, они ничего не знали, а даже если бы знали, то не рассказали бы.
Раз за разом Даня выстраивал путь, как на уроках ненавистной, ненужной алгебры, из точки А в точку Б: автобус, вокзал, электричка, автобус. Вот он делал цветную копию Марининой фотографии двенадцатилетней давности, фотографии, подернутой белым налетом, сотворенной слабым фокусом старой мыльницы (Марина уже крашена в любимый сумеречно-темный, позади — яблоня, а за пределами снимка бушевало лето, подгорали жирные шашлыки у берега ядовитой речки, разливное пиво сразу выстреливало мочой). Вот он раз за разом прописывал вопросы, все время начиная заново, на чистой желтой странице телефонных заметок. Вот он прокручивал в голове разговоры с местными. Вы знаете эту женщину, видели ее когда-нибудь? Она отсюда уехала много лет назад. Она была тогда чуть моложе, чем на этом фото. Посмотрите повнимательнее, пожалуйста, может быть, все-таки вспомните. Пожалуйста.
Но куда идти с этими вопросами? Подходить к каждому встречному старше тридцати? Ходить по улицам и стучаться в дома? Да уж, оставалось только прибавить: «Не хотите поговорить о Господе нашем Иисусе?»
Однако главные сложности начинались, если воображаемый собеседник отвечал: «Да, знаю». Вот что спрашивать тогда? И Даня думал, думал и записывал предполагаемые вопросы на этот случай, начиная очередную заметку, потому что все было не то, не то, а мама Марина в это время спала за стенкой.
В итоге решил, что проще ехать пустым — без вопросов, без планов. Сориентироваться на месте. Есть фото, и есть пункт назначения, остальное как-нибудь само.
Приблизительно на то же надеялся Гера, собирая портфель, — небольшой чемодан был собран со вчерашнего вечера. Он почти успел закинуть последние бумаги и защелкнуть в мелких царапинах цинковый замок, когда ему позвонила жена.
— Привет, ну что, ты выходишь уже?
— Да, я — да…
— Собираешься, что ли, еще?
— Ну, закругляюсь уже, сейчас буду вызывать.
Жена отвлеклась от замерзшей воды, которую ей показывали в окне, и посмотрела на циферблат рядом с приборной панелью таксиста.
— Не опоздаешь?
— Нет-нет, я уже буквально все.
— Встретимся тогда где-нибудь типа «Шоколадницы», после контроля?
— Да, я напишу.
— Давай, целую.
— И я, — машинально ответил Гера, засовывая файл с бумагами в портфель.
Выходя из гостиной, он бросил взгляд на журнальный столик. На нем лежала распечатанная страница с сайта о российских ученых-историках: Лебедянский Сергей Геннадьевич, образование, преподавательская деятельность, список публикаций. И фото — черно-белая карточка, как в деле приговоренного, буйные брови и поредевшие волосы.
Гера улыбнулся. Он ждал этого годы — го-ды! — и вот дождался. Уже начал думать, что никогда Лебедянского не достанет и не отплатит ему. Но — вот.
Гера вышел на улицу.
Сава не очень помнил, как миновал улицы, острые углы кварталов, двери, первый этаж, как оказался дома, как (и почему) разделся догола, но теперь его член набухал, а мошонка сжималась в упругий мячик на глазах у Лары и Юли. Но было хорошо, и внизу живота приятно гудело, носилось с небольшой амплитудой волнение.
Гонорею лечили долго.
— От женщины, думаете? Или застудили? — выслушав симптомы, спросил врач, веселый, но сосредоточенный.
— Да от женщины… Не знаю, как так можно застудить.
— Угу, — записывал врач, от увлеченности высунув кончик языка. — Ну мы с вами сдадим анализы, а там посмотрим.
— А много сдавать? Что это вообще может быть?
— Большой список на самом деле.
— Просто я, понимаете, не очень много зарабатываю. Можно… ну…
— Понятно, начнем с основных.
Врач ставил галочки, расписывал назначения в бланке. Сава, проклиная прогрессирующий минус, пытался разглядеть темно-синюю вязь на газетной, в хаотичную крапинку бумаге.
— Сифилис, хламидиоз, триппер… трихомониаз, знаете ли, еще. Ну и на ВИЧ нужно провериться, понятно.
— Н-на ВИЧ?
Вот тут кабинет растекся и смазался в глазах Савы, в висках загремело, Сава подсполз на стуле.
— На самом деле он определяется не раньше чем месяца через три-четыре после контакта. Но все равно надо — мало ли.
Сава пытался глубоко дышать, но спертый кабинетный воздух кровь, казалось, ничем насытить не мог.
— Ладно. А где сдавать?
— Мазок я сейчас возьму. А на кровь вот с этим пройдете, держите, заплатите. Вставайте, сейчас возьму.
— Ч-что вы возьмете?
— Ну мазок, мазок я у вас возьму. Жидкость, вы говорили, течет какая-то.
— А, ну… да. Сейчас.
Джинсы не хотели спускаться — Сава застрял в широких штанинах, пытаясь трясущимися руками стянуть их со своих ляжек.
— Да не надо до конца, ну, просто трусы спустите. Выдавите, выдавите посильнее, там в глубине должно быть. Так… Мальчик мой, да у вас триппер!
— Что?
— Гонорея.
— Гонорея?
— Ну я ж и говорю — триппер. Но точно анализы скажут.
И щеточка в его руках, взмокших от пота под латексными перчатками, полезла в Саву: наружное отверстие, мочеиспускательный канал, пару сантиметров туда-сюда. Сава застонал — не от удовольствия.
— Да, знаете, — врач оценивающе смотрел на член Савы, — нам бы и УЗИ сделать.
Пока венеролог водил холодной скользкой головкой датчика по низу живота и паху, потом надевал перчатки и — повернитесь-ка на бок, так, сейчас я смажу — оценивал его предстательную железу, Сава думал, как его угораздило и что он больше не будет ни с кем, ничего и никогда.
— Ну да, простатит, — как бы удовлетворив спортивный интерес, заключил врач. — Триппер, если это он, его и вызвал. На снимке,