По вторникам Майя с Герой чувствовали себя немного героями, друзьями старому профессору — хорошими людьми.
В одном из этих хороших людей и в Лебедянском оседала вторая бутылка, а разговор по-прежнему буксовал. Майя скучала, с опаской глядя на полубезумного пьяного старика, и заливала соком погибшую в зачатке беседу. Лебедянский озлобился. На вопросы что-то бурчал невпопад, дергал головой, сжимал кулаки, резко и громко ставил фужер на стол и иногда не к месту посмеивался. Было очевидно, что он не хотел здесь находиться, проводить с ними вечер. Что зря они прилетели.
Когда они везли подергивающегося от возбуждения историка в такси, Майя держалась за ручку дверцы, вжималась в пластик, растворялась в обивке, пряталась за небольшой сумкой на коленях. Гера, не поняв ее намеков, уступил Лебедянскому место сзади, рядом с ней.
— Знаете, я ведь пишу книгу, — развернувшись на переднем пассажирском, сказал не терявший задора и надежды Гера. — О чем и диссертацию писал — про жизнь евреев в лагерях смерти. Там будет все! От «душегубок» до оркестров перед камерами и открыток родственникам. Такая, знаете, историческая, документальная, конечно, но в популярном ключе. Сейчас востребованы. Я ее делаю как путь заключенного, от перевозки до казни, с разными ответвлениями. Например, первая глава — про перевозку, доставку в лагерь, вторая — про встречу на месте и распределение…
— Понятно. — Лебедянский хлопал глазами, пытаясь избавиться от налетевшего, как рой болотной мошкары, игристого опьянения.
— Вот, и так читатель вместе с… В общем, пройдет весь путь от начала до… конца. Как путешествие… — Гера приуныл.
Лебедянский молча смотрел в окно.
— На прошлой неделе общались с редактором. Издательство наше, питерское, небольшое, но хорошее. Редактор доволен всем, что получается, и… Я хотел спросить, вы не прочитаете? Я почти закончил. Я буду очень рад, если вы будете моим рецензентом…
К этому моменту Майя, которая уже решила, что больше никогда не позвонит ни на «ХопХэй. фм», ни вообще на какое-либо радио, отправила мужу несколько сообщений о том, что не стоит связываться с этим маньяком, он не в себе, ему вообще это не надо, найдешь другого, Гера, мать твою, Гера, взгляни на свой телефон, зачем ты его вообще носишь, если ни хрена не слышишь, Гера, я сейчас выпрыгну из машины!
Но — бесшумный режим, надежда голодной кошки в Гериных глазах, и вот Лебедянский уже разродился согласным бурканьем, только чтобы от него отстали.
Оставалось дотерпеть пару минут, он уже узнавал свой район, прикрытый щедрым слоем желтого от фонарей снега. Как у разрываемого диареей, который наконец-то нашел туалет, прежде тоскливый взгляд Лебедянского налился животной яростью. Профессор почувствовал свое место силы, свою берлогу, где сможет предаться дзену и зализать свежие раны.
— Вам же, наверное, на бумаге удобнее, — размышлял Гера, то поворачиваясь к Лебедянскому, то отворачиваясь от него. — Я смогу прислать бандеролью или заказным… Или по интернету тоже можно? Так быстрее…
— Угу-у-у! — провыл Лебедянский, чуя из приоткрытого окна канализационную вонь своего квартала, родного болота.
От этого воя таксист чуть не врезался в столб.
Когда остановились, Лебедянский выкашлял неразборчивое прощание и выскочил из машины, как зверь из ковчега, причалившего к суше спустя восемь месяцев скитаний. Только фонари выхватывали болтающийся, мертвым хорьком повисший трусливый хвост.
— Думаешь, действительно прочитает? — смотрел Гера вслед Лебедянскому. — И даст рецензию?
— Не. Дай. Бог. — Майя сняла сумку с коленей и поставила рядом, прижала руку к ноющему уже в течение часа животу. — Поехали? Я спать хочу, если честно, давай завтра погуляем? Сегодня не в силах.
И поехали.
А Гера смотрел на ядовитый кислогорский снег на асфальте и с грустью думал, что Лебедянский изменился. Никогда не был сильно приветливым, но сегодня… Н-да.
А ведь у Лебедянского были на Геру большие надежды. Как на ученого — с первых лекций, когда тот рассеивал мерзлый сон утренних пар своими вопросами, с первых абзацев уверенных, хлестких, неожиданно неробких курсовых. Надежды как на преподавателя — когда аспирант Гера начал вести пары, цепляя студентов бойкой речью и нехрестоматийными примерами. А когда Гера переехал в Петербург, Лебедянский просто надеялся, что где-то там, у холодных вод, каменных берегов, которых Лебедянский никогда не видел, все у него будет хорошо.
Но не настолько же! Не настолько же хорошо, что прямо неприлично — что прямо больно. Носятся со своим пошлым, бесстыдным счастьем, тычут им в лицо.
С этой своей Майей. Бездушной профурсеткой.
Лебедянский бежал домой отплевываясь, стараясь выхаркать жиденькое предательство.
Нина гортанно хохотнула, как только он запер дверь. Не приходила неделями, а тут зашла вечером и из окна увидела, как Лебедянский выбирается из такси и, не отвечая на прощание Геры, со слезами на глазах бежит домой. И эта смешная злоба — насупившиеся еловые ветки бровей, сжатые в тонкую молнию губы. Отрада для Нины.
Так и хохотала наигранно, пока Лебедянский брел мимо нее в спальню. Проходя, он отмахнулся от нее — настолько безучастно и даже с раздражением, что Нина от неожиданности закрыла рот, стукнув зубами. Как собака, на чей заливистый вой не обратили внимания. Она с удивлением прошла по темной зимней квартире и остановилась у кровати. Муж лежал, будто спал или от потрясения умер. Но Нина знала — не спал, не умер. Лебедянский очень, очень медленно дышал, а в голове у него перестукивались редкие жалобные мысли. И только время от времени сжимал он одряхлевшую мякоть подушки и подергивался.
Нина постояла еще и немного еще. Решила, что не время для шуток — и вообще для слов. Подошла ближе, услышала ненавистное родное сопение. Хотела приобнять, уже раззявила свои полные, батончатые руки.
Но как обнять, что обнять — она дух, призрак, развоплощенная женщина, отмененная плоть, а